— Тогда выходит, что красивого больше, чем безобразного? — сомневалась Кристина.
— Так оно и есть, — сказала старая художница.
Кристине вспомнилось ночное дежурство в Октябрьские праздники у телефона и Карим Колхозный.
«Может быть, вы не чувствуете к врагу такой ненависти, как мы…» — воскликнул Карим и посмотрел на Кристину сверху вниз, как на мусор, который волна войны выплеснула на берег, где живут честные люди.
Кристине хотелось ударить его, но Карим упрямо смотрел вперед, и его рябое лицо было гневным и прекрасным.
Не об этой ли красоте говорит старая художница?
— Может быть, — согласилась Кристина, — но в буднях не может быть прекрасного. И их больше.
— Кристина, — сказала женщина, — не считай себя лучше других, не задирай нос!
Кристина обиделась и еще долго думала о словах Барбы, не понимая, какое отношение имеет разговор о красоте и буднях к ней лично.
Разве Ванда Ситска не любила красоту? Она даже написала об этом роман. Когда они осенью, по первому снегу, шли вдвоем, она сказала:
— О чем писать теперь? Я вижу вокруг себя только нищету и бедствия.
Она считала, что будни безобразны.
Находились и другие люди, которым были непонятны взгляды Бетти Барбы на красоту. Например, милиционер Ганеев. Он принес старой художнице целый мешок белой пшеничной муки, чтоб она нарисовала его портрет.
— Ты некрасивый, — отказалась художница. — У меня нет желания тебя рисовать.
Рассказ об этом рассмешил Татьяну.
И Барба смеялась.
— Ты знаешь эти стихи Саши Черного? — спросила она.
— Жизнь как дорога, и попадается на ней всякое… Иной раз из-за такого ничтожного камешка, вроде нашего Ганеева, может опрокинуться в канаву целая телега…
Бетти нарисовала большую часть жителей Такмака. Художница написала портрет Латыша Клауса. Все привыкли видеть улыбку на его лице, но на портрете у Клауса были необычные, печальные глаза. В Нелли, дочке школьной учительницы, были черты пожившего человека и боль внутренних переживаний. Сначала Мария яростно спорила, но потом согласилась.
— Однообразие убивает, — рассуждала она. — Большую часть дня мы думаем о еде. Война идет. А мы? Какую пользу мы приносим? Где наши подвиги? Разве ваши рисунки выиграют войну?
— Невежа! Я учу людей красоте.
— Это не имеет сейчас никакого значения! — воскликнула Мария горячо и убежденно.
— Чего же ты губы-то красишь, если это не имеет значения? — спросила непоколебимая Бетти Барба грохочущим басом.
Вся деревня была полна Бетти Барбой, и никто не смеялся, когда она стремительным шагом шла мимо в своем клетчатом полупальто, надвинув шляпу на глаза. И никого не удивляло, что она по делу и без дела появлялась в правлении колхоза, сидя со стариками перед тлеющей печью, потягивала козью ножку. Она собирала для Красной Армии шерстяные вещи, ходила на зерносушилку, навещала в больнице раненых и организовала борьбу с волками.
Больше всего ее ждали в детском саду. Из каждого кусочка бумаги что-нибудь получалось — кораблик или утенок, из кусочков ваты и перьев — птица, из чечевицы — орнамент, из соломы — корзиночки. Она рисовала спящих детей и ругалась с воспитательницей:
— Почему ты не научила детей правильно держать вилку? Смотри, как они варварски едят!
— Тоже мне наука! — вспыхнула рассерженная воспитательница. — Разве не все равно, как ее держать?
— Вилкой нельзя размахивать, как вилами. Вот вырастут большими и начнут обвинять — никто не научил!
— А мы не жеманные мещане! — вспылила воспитательница.
— Поэтому и нужно научить.
Через полчаса Бетти Барба вернулась в детский сад, чтобы сказать еще:
— Зачем пластика? Зачем балет? Для чего требуют от детей в школе хорошего почерка? С едой то же самое.
— Смешно об этом говорить, когда на столе только хлеб и картошка, — усмехнулась воспитательница.
— Хлеб с картошкой хорошие вещи. Очень важно. Без этого нам не выиграть войну! — не сдавалась Барба. И она приходила каждый день к обеду, следить, чтобы дети держали вилки как полагается.
Метель. Такая же, как в тот день, когда Лутсар пришел проститься с Еэвой. Тогда тоже был банный день, Еэва заворачивала ленивые розовые тела в простыни, на руках носила их в спальню, она испытывала к детям огромную нежность и не могла удержаться, чтобы не поцеловать кого-нибудь, не шлепнуть, не подбросить вверх.