— Свен, — тихо спросила Еэва, — о чем ты думаешь?
— Ни о чем. Я опять с тобой!
Они все еще сидели на расстоянии друг от друга.
— Я продала свою норму хлеба, купила шерсти и связала перчатки. Одну пару на фронт послала, а другие, синие с белым, — тебе в Такмак. Ты их носишь?
— Конечно.
Лутсар положил голову Еэве на колени.
— Ты изменился, — сказала Еэва.
— Как?
Еэва не знала. Она чувствовала это своим беспокойным женским сердцем. Как долго длилась разлука! Еэва давно и горячо ждала этого свидания и представляла себе все совсем по-другому.
— А Кристина справляется в школе? — спросила она.
— Более или менее, — небрежно ответил Лутсар.
«Притворяется», — подумала Еэва.
— Я помню, как счастлива была Тильде, они перебирались из Старого Такмака окрыленные, буквально с песней.
А Еэве иногда хотелось обратно. Она сказала об этом Лутсару.
— Сохрани боже! У тебя тут такое хорошее место.
— Но ведь там ты…
— Еэва, не будь ребенком. Жизнь — трудная штука.
— Вместе легче.
Лутсар глотнул.
— Они могут каждую минуту послать меня на фронт.
— Что же такого? Я стану ждать. Ведь это неизбежно.
— Ты этого хочешь? — спросил Лутсар с упреком. — Я уже тебе надоел? Хочешь от меня отделаться?
— Свен! Бороться за родину — честь для мужчины. Мой сын был еще совсем ребенком, когда началась война, но и он взял в руки оружие, — мягко сказала Еэва.
Недавно, когда их дворник, старый Рахмет, пришел с известием, что фашисты разбиты под Москвой, Еэва и повариха как бешеные бросились танцевать.
В честь освобождения города Калинина они испекли булочки, а дети украсили комнаты флажками. Был большой праздник. На улицах люди улыбались друг другу: «Вы уже слышали хорошие новости?»
И хотя все уже слышали, хотели услышать снова и снова.
— Вот еще! Я должен из-за какой-то чужой деревни жертвовать своей шкурой? — воскликнул Лутсар.
— А я иногда думаю, что теперь отдала бы жизнь за Такмак и за все наши деревни, даже за те, которых не знаю, никогда и не видела. Все люди хотят мирной жизни, и они достойны этого счастья.
Еэва убрала со стола и отнесла посуду в кухню. Когда она вернулась в комнату, Лутсар лежал в постели.
— Я устал, — равнодушно объявил он. И он не звал Еэву, как раньше. Она сама потихоньку разделась и легла. Лутсар почувствовал теплоту ее тела, он обнял ее за плечи.
— У тебя неприятности? — спросила Еэва.
— Да, — признался Лутсар.
— Ты не хочешь сказать?
— Нет смысла.
— Поэтому такой странный?
— Может быть.
— Что-нибудь случилось?
— Еэва, мне нужны деньги.
Лутсар освободил руку и закурил.
— Это очень важно. Слышишь?
И Лутсар рассказал историю о своей сестре, которая просит помощи. У нее трагическое положение — трое маленьких детей гибнут от голода, а сама она уже долгое время не встает с постели — воспаление легких, и Лутсар стал шарить в карманах френча, что висел на стуле.
— Вот ее письмо.
Не взглянув на конверт, Еэва отложила его. «У Свена есть сестра?»
— Она меня повсюду искала.
— У меня нет денег, ты же знаешь, — сказала Еэва.
Но Лутсар, кажется, не слышал ее, только скрипел зубами от злости.
— Из-за каких-то жалких копеек человек должен гибнуть.
— У меня нет денег, — повторила Еэва.
— Достань! — Лутсар с жаром целовал ее руки и лицо. — Спаси, Еэва! Я тебя умоляю.
— Я должна подумать, — обещала Еэва.
Во сне она увидела Кристину. Еэва расчесывала ей длинные золотистые волосы. Девушка отвратительно смеялась, Еэве стало трудно дышать; она задыхалась в волосах, а сердце грозило разорваться.
Еэва открыла глаза. Совершенно чужой мужчина с мертвенно-бледным синим лицом лежал рядом с ней. Еэва посмотрела на свои руки. Они тоже были синие.
В комнату светила луна.
Еэва снова уснула и увидела новый сон. Популус. У него было жуткое лицо. Он подталкивал к Еэве мешок с зерном. «Ешь! Ешь!» — заставлял он.
«Боже мой, этот сон я уже однажды видела», — подумала Еэва во сне и проснулась.
Сердце Еэвы тяжко билось. Где взять деньги? Только здесь, только за счет этих сирот. Она могла уменьшить норму хлеба и каши, разбавлять молоко водой, могла оставить себе и продать те кусочки сахара, которые дети в столовой обычно прятали в карманы фартучков, чтобы полакомиться ими вечером в постели. Она могла бы актом списать постельное белье.
Но разве она могла?