Спокойно спал рядом с ней незнакомый мужчина с синим лицом. Утром он уедет, а Еэва пойдет и добавит воду в бидон с молоком, нарежет хлеб тонкими, хрупкими ломтиками. И кому! Ребенку, который по ночам прячет под подушкой наперсток своей матери. Детям, которые с дрожью в голосе рассказывают друг другу: «У моей мамы были черные волосы… Я ходил на угол в булочную. Когда пришел обратно, нашего дома совсем не было. Мамин платок нашли… Отец поднимал меня на плечи…»
И сын погибшего летчика Котик подойдет к Еэве и доверчиво спрячет свою темноволосую голову на Еэвиной груди и попросит: «Я хочу кушать!»
На лице Кати снова появятся старушечьи морщины.
Нет!
— Нет, — решила Еэва.
По небу двигалась луна. Синий мужчина спал.
Утром Лутсар проснулся бодрым. За дверью началась шумливая беготня детей. Еэва была там, с ними. Лутсар растерся до красноты, с хрустом в костях потянулся и встал. В тазике была приготовлена комнатная вода, и на крючке висело белое полотенце, аккуратно отглаженное. Лутсар долго плескался, вытирался, мурлыча и вздыхая, — Еэва была бы образцовой женой.
Стол накрыт. Свен схватил ломтик мяса, это было очень вкусно, и стал с пением одеваться. Дважды заглядывала в комнату Еэва, и Лутсар бросался к ней.
— Ешь, не жди меня, — сказала Еэва, входя с чайником.
— А ты?
— Мне сейчас некогда.
— Я скоро уйду, — предупредил Лутсар, садясь за стол. — Я должен идти в военкомат. И до обеда еще надо выехать обратно. Так что я не знаю, увидимся ли мы сегодня.
Он жевал тщательно и с удовольствием. Толстым слоем мазал на хлеб масло и осторожно прихлебывал горячий чай.
— Что ты возишься, побудь немножко со мной, — ворчал он.
— Не могу, — уклонилась Еэва. — Мы ждем врачебную комиссию.
Лутсар вытер губы носовым платком, по-супружески поцеловал Еэву в щеку и начал застегивать френч.
— Еэва, ты не забыла, о чем я тебя просил?
Еэва кивнула, и Лутсар сжал ее руку выше локтя.
— Ну, когда ты пришлешь? Деньги нужны срочно.
— У меня нет денег, — сказала Еэва, глядя мимо него.
Лутсар повернулся потрясенный.
— Достань!
— Не могу!
— Ты можешь, если захочешь.
Еэва упрямо поглядела в сторону.
— Я не хочу.
— Не хочешь? — помрачнев, спросил Лутсар. Он понял. — Ладно, — сказал он с нехорошей усмешкой. — Пусть будет так. — Он надел шинель, пошарил в кармане, нашел портсигар, открыл и, притворяясь беззаботным, сунул папиросу в рот.
Уже взявшись за дверную ручку, он помедлил, но женщина неподвижно стояла, отвернувшись к окну.
— Я пошел, — объявил Лутсар.
— Да, — тихо ответила Еэва.
Хлопнула дверь. Еэва посмотрела в окно. Лутсар энергично шагал, закрывая мерзнувшие уши сине-белой пестрой варежкой. Великая любовь Еэвы… И Еэва протаяла в замерзшем окне глазок, чтобы лучше и дольше его видеть.
Потом она вытерла глаза, вылила грязную воду из тазика, поправила постель и убрала со стола.
Прибыла комиссия.
Детей взвешивали, они вертелись, ожидая очереди, стояли в одних трусиках, голенькие, давали себя выслушивать и выстукивать и послушно высовывали языки. Комиссия проверяла чистоту, потом детскую одежду, постельное белье, полы, кухню.
Повариха Дуся с красным лицом сердито топталась у плиты. Она была обижена. Вокруг нее все сверкало и сияло. А ее заставили показать личное белье, донышки кастрюль и сковородок, кухонные полотенца. Ее!
Еэва требовала для детей витаминов, рыбьего жира, сделалась раздражительной и злой. Районный врач тоже злился и раздражался, кричал, что детский дом Еэвы не единственный в районе. Но, уходя, он растроганно посмотрел Еэве в глаза.
— Никаких струпьев. Ни одной вши. Ни одного прыщика. Цинги, отощания. Я отлично помню, какими их сюда привезли. Да. С гнойными, воспаленными глазами, с расчесанной до крови кожей, с нарывами. Благодарю вас, — сказал районный врач и низко поклонился Еэве.
Когда гости уехали, усталая Еэва пошла в свою комнату. Глазок, который она так недавно протаяла в замерзшем окне, уже затянулся. «Уже? — думала Еэва с горечью. — Так быстро».
Еэва сидела перед зеркалом и перебирала волосы — седина. Она строго и с любопытством рассматривала себя. Изучала морщины на высоком круглом лбу, вокруг рта и носа, глубокие борозды на шее.
«Видно, так суждено», — подумала Еэва. Она почувствовала облегчение и покорно улыбнулась.
Первый тяжелый военный год подходил к концу. Шли последние дни декабря. Казалось, что с тех пор, когда люди еще жили мирно, прошла целая вечность. Дети превратились в рано созревших подростков, и с лиц подростков смотрела все понимающая зрелость.