— Как живете, Кристина?
Девушка улыбнулась. Разве это хотела узнать Ванда Ситска?
— Кристина, — торопливо сказала Ванда, — я бы очень хотела, чтобы вы зашли к нам. Я прошу вас прийти. — Она смущенно поглядела в сторону. — Я написала повесть…
— Это же чудесно! — воскликнула Кристина.
— Да, — согласилась Ванда.
Их оттеснили в сторону. Латыш Клаус заиграл польку.
— Вам теперь есть о чем писать? — спросила Кристина. Она напомнила их разговор осенью на лесной тропинке. Сама того не желая, Кристина причинила Ванде боль. Ванда сморщила нос, и Кристина удивилась, насколько супруги стали похожи друг на друга. — Я с удовольствием приду, — пообещала Кристина, но Ванду, казалось, это уже не радовало. Все-таки она сильно потрясла руку девушки и неуклюже стала пробираться к двери. Они снова встретились уже во дворе.
— Новый год еще не наступил, но я уже хочу пожелать вам всех благ, — и Ванда поцеловала Тильде и Кристину.
Высоко над головой сверкало небо. Упала звезда, и Кристина спросила у матери:
— Какое желание ты загадала?
— То, о чем думают все люди.
Кристина смутилась — она думала только об одном человеке.
Глава шестая
На горе чувствовалось великое спокойствие зимы.
Пярье казалось, что в бескрайней тишине гораздо яснее видишь и слышишь природу. Слушаешь себя и живое сердце природы — похрустывание мороза, глубокие вздохи ветра, видишь пылающую в лучах заката рощу, вечерние тени, падающие на голубоватый снег, движение туч вокруг луны и приход ночи.
Ночи были всякие — такие, когда жалко просыпаться, и бесконечно длинные, бессонные, когда мучают вопросы, на которые нет ответов. Иногда все представлялось трагическим, иногда прекрасным. Как лес за домом: днем он был знакомым и милым, ночью — чужим и черным.
Сейчас она носила в себе новую жизнь, иначе воспринимались теперь люди и природа, и даже большие заснеженные пространства не были холодными, далекими и немыми. И именно теперь ей хотелось жить среди людей, там, у большой дороги. Подперев щеку рукой, Пярья смотрела из своего окна на деревню. Она грустила и скучала, глядя на ряд мигающих огоньков.
Но она осталась тут. Переезд был бы изменой Ханнесу. И чтобы не чувствовать одиночества, Пярья привыкла вслух разговаривать: беседовала с мышкой, с козой и с тем, кого еще не было… В лесу, собирая хворост, она ругалась с серыми голыми деревьями, торчащие ветки которых царапали ей лицо.
Хорошей «собеседницей» оказалась коза. Коза Пярьи была существом самостоятельным, целыми днями бродила по деревне, то около амбара с зерном, то около хлебной лавки. Только к вечеру она возвращалась на гору, стучала рогами в дверь и виновато блеяла.
— Пришла домой, рогатая! — сердилась Пярья. — Ты где была? Попрошайничала в деревне? Стыд и срам! Ты посмотри, как поздно!
Коза жалобно блеяла и терлась головой о колени Пярьи.
Иногда Пярья засиживалась в гостях у Хабибуллина или Ситска. Коза ожидала ее у дверей.
— Ты мое золотко! — извинялась Пярья, подходя к дому. — И долго ты ждала? Сама ведь знаешь, что такое ходить в гости. Зайдешь на минутку и не заметишь, как время пролетит.
Так это и было. Пошла к Ванде Ситска попросить лекарство, поговорили о болезнях и вообще. Ванда принесла из сеней пряно пахнущие сухие, бесцветные лечебные травы. Под шелест этих пучков Пярья осторожно спросила:
— А от сына письма не было?
— Нет еще, ждем.
Пярья кивнула. Единственное, что они могли: ждать. От Ханнеса письма приходили все время, — как видно, он посылал их с коротких остановок на станциях. Но Ванде Пярья сказала, что получила всего одно письмо.
— Я повсюду слышу, как вас хвалят, — сказала Ванда ласково. Пярья покраснела до корней волос и перевела разговор:
— Как дела у Лиили?
— Работает. Обещает весной нас навестить.
— Довольна?
Ванда связывала пучки. Пярья не видела ее лица, склоненного над травами.
— Не знаю точно, — произнесла Ванда сухо, словно вообще не хотела об этом говорить. Но Пярья поняла, что старики скучают по Лиили. Странные бывают люди — сначала вместе не могут жить, потом в разлуке. Не могут понять друг друга.
Как будто ничего не изменилось. Пярья могла, как и прежде, быстро ходить, подымать тяжелые бидоны на ферме, но не переносила некоторые запахи, и не всякая пища ей теперь нравилась.
Пярья затопила печь и, лежа в постели, глядела на весело потрескивающий огонь. Он был такой жадный и беспокойный. Иногда пламя вспыхивало красным язычком, потом втягивалось обратно, желтело и становилось сизым.