Фашисты!
И Ханнеса посылают туда… партизанить?
Пярья схватила платье, натянула через голову, сунула ноги в валенки, повозилась с крючками и кнопками, устала и, тяжело дыша, села на край постели отдохнуть. И как она будет справляться со всем этим позже?
Перед зеркалом она повязала платок на голову: носик тоненький, рот бледный, щеки ввалились. Никаких следов румянца, желтая, покрытая веснушками кожа. Глаза большие и ясные, иногда совершенно прозрачные. Она никогда не была красива. Как-то она сказала об этом Ханнесу.
— Для нас красивы те, кого мы любим! — засмеялся он.
Пярья приказала козе:
— Не жди меня! — И задула огонь. Коза просилась пойти с ней, но Пярья закрыла за собой дверь на задвижку. Потом она натянула рукавички и по снежной тропинке, поблескивающей в лунном свете, пошла вниз к деревне.
— Беда случилась? — спросил испуганный кузнец.
Пярья не могла произнести ни слова.
В доме было очень тепло, пахло хлебом, и она вдруг почувствовала слабость. Кузнец свернул самокрутку и ждал. Розия раздула угли и поставила самовар.
— Я не хочу, — отказывалась Пярья, хотя она весь день ничего не ела, кроме кусочка хлеба. «Как странно, как пусто в доме, когда дети спят, — думала она. — Это ужасно, когда нет детей».
Розия поставила на стол теплые пшеничные лепешки и гусиным крылышком намазала на них топленое масло. Пярья глядела на все и… не видела. Была поглощена своими мыслями. В ней боролись несколько человек — один боялся, другой надеялся и еще кто-то третий смотрел на все будто со стороны.
— От Ханнеса письмо, — наконец сказала она.
Кузнец курил и ждал. Человек должен уметь ждать.
Тот, кто всегда спешит, у кого никогда нет времени, мало успевает сделать.
— Ханнес вступил в партию.
Хабибуллин этому не удивился.
«Каким чужим делается дом, когда дети спят», — подумала Пярья и заметила, что повторяет это только для того, чтобы не думать обо всем остальном. Она знала правду, но боялась ее услышать. Она боялась боли, хотела обмануть себя, но не выдержала и сказала:
— Может быть, это последнее письмо…
Утро приближалось. Розовая луна казалась уставшей и бледной, словно не спала всю ночь. И керосина выгорело много.
— Все-таки это ужасно. Что Ханнес против них?
— Ты что же, не веришь в своего мужа? — спросил кузнец.
«Лишить человека жизни легко, но кто может лишить его смерти?» — думала Пярья, слегка дрожа.
— У меня такое чувство, что я уже осталась одна, — и она легла головой на стол.
Розия кивнула — хорошо, пусть поплачет, слезы всегда приносят облегчение.
Но у ее мужа было свое мнение: женщины не стали бы плакать, если бы знали, как ужасно другим смотреть на их слезы. Но гораздо трудней видеть в отчаянии ту женщину, которая обычно владеет собой. Хабибуллин дрожащими пальцами насыпал табак на бумажку, прикурил от лампы.
Ночь кончилась, началось темное хмурое утро. Хабибуллин и Розия стояли у окна и взглядом провожали Пярью, а она шла по знакомой тропинке к себе на гору.
— Тяжело ей… — сказал кузнец Розии.
После того как Йемель, этот жулик, этот прохвост, бесследно удрал, Абдулла поклялся, что никогда больше не разрешит ни одной шелудивой некрещеной собаке переступить свой порог. И когда учительница Татьяна пришла к нему, Абдулла визжал, тряс кулаком и швырнул в нее валенком.
— Это за что же? — спросила Татьяна, уверенная, что старик ошибается и что его гнев предназначен кому-то другому.
Абдулла раскрыл рот — против красивых женщин он не мог устоять — и рассматривал Татьяну как чудо, подполз к краю нар, — одна нога голая, на другой валенок. От восхищения у него зашлась душа — красивая женщина пришла к нему. Сама пришла. Абдулла молча махал рукой, чтобы Татьяна подошла и села рядом с ним.
— Мне некогда, — покачала головой женщина. — Нет времени рассиживаться.
— А чего ж ты пришла?
— Я собираю подарки для фронта.
— И пришла сюда?
Старик подтянул коленки под подбородок.
— Погляди сама. Если найдешь у меня что-нибудь достойное для подарка, бери, дочь моя, смело.
Татьяна удивилась, так же как Йемель, когда он в первый раз пришел к Абдулле. Ни стола, ни стула, только нары, залатанный овчинный полушубок, самовар, обитый железом деревянный ящик и ритуальный кувшин.
— Бедно живешь, Абдулла, — холодно заметила Татьяна.
— Конечно, — согласился старик, теребя бороденку. — Если бы ты ко мне пришла при царе или во время нэпа, я б тебя принял в своем богатом доме, посадил бы на ковры и подушки, достойно бы угостил и почтил дорогими подарками. — Абдулла расцепил дрожащие руки и хихикнул. — А теперь ты должна довольствоваться тем, что у меня есть. Я не виноват. Время такое.