— Сестра?
— Да.
— Как долго здесь работаете?
— С сентября прошлого года.
— Вы эстонка?
— Нет, русская.
— Но из Эстонии?
— Да.
Ревизор поставил против имени Белобородовой точку: тут все было ясно. Он с интересом рассматривал девушку. Кого только не забрасывает сюда война!
— Освоились?
Маленькая сестра улыбнулась.
— Больные повсюду одинаковые.
— Вы правы. Значит, довольны?
Белобородова утвердительно кивнула.
— Большое счастье работать с таким врачом, как доктор Фатыхов, — сказала она восторженно. — Больные обожают его, и мы все тоже.
Ревизор кивнул:
— Он прекрасно справляется с большим районом.
— Да, — согласилась маленькая сестра. — Но это очень трудно. Один человек не в силах сделать больше. Война и здесь дает о себе знать.
— В чем?
— Ну, — отвечала сестра, помедлив, — ну, например, нет бинтов. Трудновато с марлей. Иногда колхозники, которым предстоит операция, вынуждены приносить свои простыни и керосин.
— Тогда, конечно, трудно, — задумчиво согласился ревизор.
— Да. С бельем, с пищей, со всем! Мы не хнычем, но нельзя быть спокойными, когда больные желудком сразу после операции должны есть щи и сырой кислый хлеб.
— Это почему же так? — удивился ревизор, а маленькая сестра терпеливо улыбнулась:
— Потому, что другого ничего нет.
Ревизор нахмурился, а Белобородова встала.
— Меня ждут дела.
Ревизоры остались. Больница вдруг стала хмурой. Больные беспокоились и пытались узнать новости у санитарок. Через два часа все уже знали, сколько риса, манной крупы, яичного порошка, сушеных фруктов и белых сухарей выделялось больнице в каждом квартале. Сколько медикаментов, бельевого материала, марли, спирту, керосина, топлива.
После отъезда ревизоров Фатыхов свалился. Зуфия хотела позвать сестру Белобородову, чтобы та сделала укол камфары, но Фатыхов, услыхав ее имя, пришел в неописуемую ярость.
Двое суток врач бессильно топтался дома, как зверь в клетке, и потом велел Популусу запрячь лошадь.
— Я заставлю все колеса завертеться, — сказал он плачущей Зуфии, завернулся в тулуп, сел в сани и стегнул лошадь. Лицо у него было сердитое, решительное и энергичное.
Сразу после его отъезда сестра Белобородова попросила разрешения поговорить с Зуфией.
— Что ей надо? — спросила Зуфия, глядя из окна на дорогу. Кухарка не знала.
— Поговорить с вами.
— Со мной?
Маленькая сестра осталась стоять около дверей. Зуфия дала ей выплакаться и наконец холодно спросила:
— Что плохого сделал вам доктор?
Белобородова яростно затрясла головой и снова заплакала.
— Что вы хотите? — воскликнула Зуфия раздраженно.
Белобородова задвигала губами.
— Поверьте! Я очень люблю доктора. Я бы никогда не смогла доставить ему неприятности! Я никогда не поверю, что все это правда!..
Зуфия поняла, что она несправедлива к Белобородовой.
— Все это правда, — печально сказала Зуфия. — К сожалению, все это правда…
Разве она вообще имела право кого-нибудь осуждать? Разве она могла теперь смотреть людям в глаза?
Зуфия закрыла лицо руками.
Ночью Фатыхов вернулся домой. Второпях зажигали лампы, кухарка в длинных штанах дрожащими от волнения руками разжигала самовар. У нее не было времени даже надеть юбку.
Лицо Фатыхова говорило все.
— Что же теперь будет? — спросила Зуфия с ужасом.
— Отдадут под суд.
— И ничего нельзя поправить?
— Нет. Мои заслуги и награды ничего не значат.
— Пей чай. У тебя лицо от холода посинело, — сказала Зуфия.
— Водки! — хрипло воскликнул Фатыхов, и девушка принесла графин.
— Зачем ты это сделал? — спрашивала Зуфия, глядя на него. — Ведь это же преступление.
— Я хотел, чтобы в моей семье не было недостатка! Я хотел создать дом, который навсегда привязал бы тебя ко мне! — кричал Фатыхов. — Понимаешь? Ты сидела рядом со мной в повозке, но я чувствовал, что ты далеко от меня. Ты ела за моим столом, но это была не ты. Ты спала в моей постели, но не со мной!
— Значит, потому?.. — глядела на него в упор Зуфия.
— Оставь меня в покое, — неожиданно бросил Фатыхов.
Зуфия тщетно ждала его в спальне, потом набросила на плечи платок и снова пошла в столовую. Фатыхов, как и прежде, сидел за столом, сжав голову руками.
— Ты никогда не разрешал мне вмешиваться в твои дела. Ты никогда не разговаривал со мной, как с человеком, не советовался со мной как с женой, как с врачом, как с другом. Я была у тебя в доме куклой. Да, куклой.