Но был ли то повод для радости или, напротив, большое несчастье? Может, высшие силы уже тогда предрешили мою участь и никто не смог бы ничего изменить? Не милосерднее ли было бы со стороны родителей задушить меня во младенчестве или обречь на смерть и тление, бросив одного среди пустынных холмов?
Догадываюсь, как бы отреагировала мама, если б узнала о моих поисках виновного. Она бы этого не потерпела.
«Не стоит никого винить, — сказала бы она. — Не надо воображать, что события в твоей жизни происходят неслучайно, и выискивать какие-то причинно-следственные связи. На самом деле они не значат ровным счетом ничего. Жизнь вообще напрасна и бессмысленна. И смерть тоже».
Но когда-то мама считала иначе.
В юности она была другой: хранила высушенные цветы, читала поэзию. Этот ее секрет я раскрыл, найдя в глубине шкафа коробку из-под обуви. Там мама прятала старые фотографии, цветочные лепестки и стихотворные признания в любви, которые отец, делая массу орфографических ошибок, писал в начале их отношений. Однако увлечение стихами у отца быстро прошло. А следом — и у мамы.
Она вышла замуж за человека, с которым была едва знакома. А он отнял у нее все, что она любила. Отец привел маму в мир тяжкого труда и лишений. Отныне ей приходилось работать от зари до зари: взвешивать овец, кормить их и стричь. Изо дня в день, из года в год.
Конечно, были в маминой жизни и радостные, светлые моменты. Например, ее любимая пора — сезон ягнения, когда на свет появлялись крошечные, невинные создания, словно белые грибочки.
Мама научилась не привязываться к ним и никогда не позволяла себе прикипеть к ягнятам.
Худшей частью фермерского уклада была смерть — бесконечная, непрерывная череда смертей — и все, что с ней связано. Мама собственноручно помечала овец, которых предстояло забить: слишком худых, слишком толстых, не дававших потомства. А потом появлялся мясник в жутком, забрызганном кровью фартуке. Отец всегда ошивался рядом, горя желанием помочь. Он обожал резать скот. Похоже, убийства доставляли ему наслаждение.
Во время бойни мама уходила в душ, тайком прихватив с собой бутылку водки, надеясь, что шум воды заглушит ее рыдания.
А я убегал в самый дальний конец фермы и закрывал уши, но все равно слышал отчаянное блеяние овец.
Когда я возвращался к дому, отовсюду исходило зловоние смерти. В открытой части сарая были разложены разделанные тушки. В сточных канавах бурела кровь. Рядом, в кухне, мама и отец взвешивали и упаковывали мясо, распространявшее тошнотворный запах. По столу, к которому прилипали кусочки плоти, растекались багровые лужицы. Над ними вились толстые мухи.
Кишки и другую требуху, не годящуюся в пищу, отец выкидывал в выгребную яму на краю фермы.
К этой яме я старался не приближаться. Она вселяла в меня ужас. Отец грозился похоронить меня там живьем, если я не буду слушаться, хорошо себя вести и хранить его секреты.
«Никто никогда не узнает, — говорил он. — Никто тебя не найдет».
Мысленно я представлял, как лежу в яме, среди смердящих останков животных, в которых кишат черви, личинки и другие отвратительные насекомые-падальщики, и трясся от страха.
Я и сейчас содрогаюсь, когда думаю об этом.
17
Утром Мариана отправилась на встречу с профессором. Ровно в десять, с первым ударом часов на церкви, она приблизилась ко входу в преподавательский сад.
Фоска, в темно-сером вельветовом пиджаке, ее ждал. Верхние пуговицы белой рубашки были расстегнуты, а волосы свободно падали на плечи.
— Доброе утро, — поздоровался он. — Рад вас видеть. Я боялся, что вы не придете.
— Я пришла.
— Вы очень пунктуальны. Интересно, Мариана, что это о вас говорит?
Мариана не ответила на улыбку Фоски, желая внешне выглядеть сдержанной и хладнокровной.
Профессор распахнул перед ней деревянную калитку и сделал приглашающий жест рукой.
— Прошу!
Вслед за ним Мариана шагнула за ограду.
Сад был предназначен исключительно для преподавателей и их гостей. Студенты сюда не допускались. Мариана оказалась здесь впервые, и ее поразила умиротворенность и живописность этого места. Сад, выдержанный в тюдоровском стиле, располагался в низине. Его окружала старая кирпичная стена, которую постепенно разрушала прорастающая сквозь щели алая валериана. По всему периметру сада пестрели цветы: розовые, голубые и огненно-красные.
— Как тут хорошо! — восхитилась Мариана.
— Да, очень. — Фоска кивнул. — Я часто здесь гуляю.
Они неспешно побрели по дорожке. Фоска продолжал разглагольствовать о красоте Кембриджа в целом и сада в частности.