Мариана пристально наблюдала за парнем, почти физически ощущая исходящий от него гнев. Казалось, Никос едва сдерживается. В любую секунду он мог взорваться, начать беспорядочно размахивать молотком и вместо декораций попасть ей по голове.
— Я хотела спросить вас о Веронике…
— Что спросить?
— Когда вы видели ее в последний раз?
— На генеральной репетиции. Я сделал ей несколько замечаний. Вероника расстроилась. Если хотите знать, она была бездарной актрисой, хотя считала себя невероятно талантливой.
— Ясно… В каком она была настроении?
— После моей критики? Далеко не в радужном. — Никос оскалился в улыбке.
— Не помните, во сколько она ушла?
— По-моему, около шести.
— Она не говорила, куда идет?
— Нет. — Парень покачал головой и принялся ставить стулья один на другой. — Насколько мне известно, у нее была назначена встреча с преподавателем.
Сердце Марианы заколотилась. Задыхаясь от волнения, она повторила:
— С преподавателем?
— Ага. Не помню, как его зовут. Он приходил на репетицию.
— Как он выглядел? Можете описать?
— Американец, высокий и бородатый, — поразмыслив, ответил парень и сверился с часами. — У вас еще какие-то вопросы? А то у меня дела.
— Нет, спасибо. Можно мне осмотреть гримерку? Вероника там что-нибудь оставляла, не знаете?
— Кажется, нет. В любом случае полиция уже все забрала.
— И все-таки я бы заглянула в гримерку, если вы не возражаете.
— Вам туда. — Он указал за кулисы. — Налево, вниз по лестнице.
— Спасибо.
Никос, похоже, собирался что-то сказать, но промолчал.
Мариана завернула за кулису, и ее окутал сумрак. Потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к темноте.
Позади, на сцене, Никос с перекошенным от ярости лицом добивал декорации. Этот парень очень легко терял контроль над собой, и Мариана была рада убраться от него подальше.
Она торопливо сбежала по узким ступенькам вглубь театра и попала в маленькую гримерку.
Судя по всему, ею пользовались все актеры. Повсюду теснились туалетные столики, костюмы, парики, реквизит, грим и книги. Мариана оглядела беспорядочно валявшееся барахло. Не было никакой возможности определить, что из этого принадлежало Веронике. Вряд ли тут отыщется что-нибудь полезное. И все же…
Предположив, что у каждого актера — свой туалетный столик, Мариана внимательно их осмотрела. Почти все зеркала были разрисованы помадой: на стеклах красовались сердечки, поцелуи и пожелания удачи, а на рамах висели фотографии и открытки. Одна из них, не похожая на другие, тотчас привлекла внимание Марианы, и она подошла ближе.
На открытке была нарисована икона. Изображенная на ней святая — красивая девушка с длинными светлыми волосами — удивительно походила на Веронику. В ее шею вонзился серебристый кинжал. Еще более жутким было то, что на блюде, которое она держала, лежали два человеческих глаза.
От одного их вида Мариане стало нехорошо. Дрожащей рукой она сняла карточку с рамы, перевернула — и, как в прошлый раз, увидела на обороте рукописный текст на древнегреческом:
ἴδεσθε τὰν Ἰλίου
καὶ Φρυγῶν ἑλέπτολιν
στείχουσαν, ἐπὶ κάρα στέφη
βαλουμέναν χερνίβων τε παγάς,
βωμόν γε δαίμονος θεᾶς
ῥανίσιν αἱματορρύτοις
χρανοῦσαν εὐφυῆ τε σώματος δέρην
σφαγεῖσαν.
8
После второго убийства жизнь в колледже Святого Христофора замерла. Все в нем застыло от потрясения и скорби. Казалось, на него обрушилась страшная эпидемия, Киприанова чума, поразившая древние Фивы. По всей территории распространился смертельный яд, от которого не могли защитить высокие стены колледжа, прежде служившие надежным укрытием от любых бед и напастей.
Несмотря на отчаянные заверения декана, что студенты в безопасности, все больше родителей забирали своих детей из Кембриджского университета. Мариана их не осуждала: ей и самой хотелось схватить племянницу в охапку и бежать в Лондон.
Убийство Вероники стало для Зои сокрушительным ударом. Это удивляло всех, включая ее саму.
— Чувствую себя лицемеркой, — призналась она Мариане. — Ведь я недолюбливала Веронику. А теперь почему-то рыдаю и не могу остановиться…