— Что с твоим лицом? Когда ты так успела себя запустить, Лана?! Я пару дней, как улетела, а ты уже выглядишь, как заспанная буренка после гриппа! Ты разучилась ухаживать за собой?! И почему…
— Мама… я… — слова матери были подобны обидным пощечинам, толчкам и подзатыльникам.
Она, что не понимает, что мне оскорбительно слышать подобное, да ещё и при других людях? Что ещё более меня уязвило, так это, что я всегда старательно следила и слежу за своим видом, регулярно пользуясь кремчиками, скрабами, глиняными, овощными и фруктовыми масками для лица и бальзамами для волос. Каждый день я начинаю с гимнастики, раз в два-три дня обязательно бегаю по утрам, периодически хожу на пилатес и стрейчинг. И в больнице, по мере возможностей, я ни капли не позволяла себе захиреть. Какого чёрта! Почему мама думает, что я не хочу хорошо выглядеть или мне это не нравится? Или она думает будто я настолько ленива и глупа, что не понимаю, как нужно держать себя в тонусе, сохраняя адекватный внешний вид!
Они с бабушкой во мне с детства воспитали инстинкт выглядеть максимально безупречно в любом месте, в любое время и при любых обстоятельствах. И я была безмерно благодарна им за это, так как считала и считаю это чертовски правильным, но… стоило мне только проявить минимальную небрежность в прическе, одеться более практично и отказаться от привычного набора косметики на лице, как мама не замедлила придраться к моему внешнему виду и отчитать меня, наплевав на все нормы приличия! Я уж молчу про возможность задуматься, что мне может быть, блин, морально неприятно, когда мне в лицо говорят такие вещи, не стесняясь присутствия Игната и Яны. Костю мама не видела, но он-то всё равно слышал её слова, и это окончательно изгадило мне настроение.
— Я тебя так не воспитывала, Лана! — продолжала гневаться мама. — Ты проявляешь преступную безалаберность!
Я закрыла глаза и чуть опустила голову, молча слушая мамины упреки. В эти мгновения, мне казалось, что меня как будто привязали у стены, оставив одинокую и беззащитную, а мама стояла передо мной и бросалась в мою сторону тухлыми овощами своих язвительных обвинений.
Казалось, зловонная мякоть уже облепила мои волосы, одежду и лицо, но маме как будто было мало, и она продолжала в гневе ругать меня, щедро швыряя новые партии «овощей» и «яиц».
— Я не знаю, — продолжала дальне заводиться мама, — может быть в Анапе принять выглядеть, как неухоженная лахудра и ты с радостью начала впитывать местный колорит, но…
— Спасибо, что позвонила мама! — не выдержав перебила я её. — Папе и дедушке — привет! Всего хорошего!..
Я, сделав над собой невероятное усилие, молча передала смартфон дяде Игнату.
— Лана! — протестующе закричала из телефона мама. — Лана, а ну вернись! Сейчас же! Я кому сказала!..
Но я уже скорым шагом направилась к выходу из больницы.
Меня обуревала злая обида на мать, за её слова и поведение. Я пыталась понять, что ею движет, когда она так обращается со мной? Почему она ведёт себя так, словно ей плевать, что я могу чувствовать? Почему она не задумывается, насколько её слова могут ранить и унизить меня? Почему она почти всегда недовольна мной?! ЧТО, блин, я всё время делаю не так?!!
А даже если и делаю! Можно подумать она сама всегда была такой идеальной и вышколенной до совершенства!.. Впрочем, конечно! Её же воспитывал дедушка Клим, старый диктатор, приучивший всю нашу семью к абсолютизму и верховенству своей воли!
Я остановилась возле декоративных пальм и клумб, цветущих перед входом в больницу и, закрыв глаза, чуть задрала голову вверх. Теплое южное солнце тут же сухими жаркими лучами коснулось моего лица. Я ощутила, как увлажнившиеся от переизбытка негативных чувств веки и ресницы приятно греются под заботливым прикосновением вечернего солнца Анапы.
Разразившийся в душе дождь, от которого по водной глади моего морального состояния разбегались нервирующие круги, постепенно стихал. Я понемногу успокаивалась, и мое дыхание, вместе с участившимся пульсом, возвращалось к привычному ритму.
Стоя под солнцем с закрытыми глазами я усиленно старалась пережить и забыть мамины слова. С усилием я заставила её осуждающий, склочный и резкий голос, звучавший у меня в ушах, наконец умолкнуть.
Я протяжно глубоко вздохнула, ощущая запах цветов вокруг больничной территории и привкус моря в дуновениях летящего по улицам черноморского ветра.
— Лана!
Я настороженно оглянулась.
Ко мне, одетый в светлые льняные брюки и персиковую легкую рубашку, подошел дядя Игнат.