Она взяла этот груз на себя. И он хотел забрать хотя бы часть его.
— Они остановились, — услышал он тихое. — Какие будут приказания?
— Ждем, — также тихо скомандовал он. — Нужно, чтобы они отошли подальше.
Вместе с Блейком и его людьми ушли семнадцать человек. Часть из этих семнадцати были привезены лидерами других кланов, другая часть оказалась жителями Люмена. Маркус предполагал, что это еще не все, но командующая сказала, что не станет искать остальных.
— Уйдут те, кто способен на поступок, — объяснила она. — А оставшиеся трусы не смогут нам навредить.
Они двигались к побережью, это стало ясно практически сразу. Маркус не понимал, куда конкретно они идут: то ли их план состоял в том, чтобы найти лодки и уплыть на острова, то ли они хотели снова занять Санта-Монику. Ни того, ни другого он не мог им позволить.
— Двинулись.
И снова изнурительное, лишающее сил скольжение между кустами. Маркусу казалось, что они вышли на охоту и скрытно преследуют добычу. Вот только добычей на этот раз были не звери, а люди.
Они пересекли каньон и оказались у бывшего лагеря. Маркус думал, что Блейк поведет людей внутрь, но он не стал этого делать.
— Странно, — сказал один из землян. — Куда они вообще идут?
Это и впрямь было странно, но их задачей было не выслеживать, а убить. И, похоже, настало время это сделать.
Маркус перехватил висящий на шее автомат и проверил предохранитель.
— Готовимся, — сказал он. — Нападаем по команде, не раньше.
— Подожди.
Он посмотрел на оказавшегося рядом землянина. Тот предупреждающе поднял руку, призывая к тишине.
— Слышишь?
Впереди был какой-то шум. Как будто их стало не семнадцать, а больше, как будто они кого-то встретили.
— Что будем делать? — спросил землянин.
Маркус вздохнул.
— Следуем дальше. Посмотрим, куда они идут. Это может оказаться важным.
Он подумал еще секунду и добавил:
— Отправь гонца к командующей. Пусть передаст, что ситуация изменилась. Думаю, нам понадобится поддержка.
========== Глава 24. Ultionis ampersand justicia ==========
— Облейте ее водой, — сквозь туман в ушах услышала Элайза. — Не хочу, чтобы она отключилась раньше времени.
Поток ледяной воды обрушился на голову и заставил снова кричать — на сей раз от ужаса, пронзившего измученное тело. Элайза плохо соображала, лицо Офелии расплывалось перед ней, становилось размытым, нечетким.
— Ну, как тебе, сладкая? Нравится?
Если бы могла, Элайза плюнула бы ей в лицо. Но во рту было сухо, настолько сухо, что, кажется, даже язык начал исходить трещинами и нещадно саднить.
— Держите ее за ноги.
Она почувствовала мужские руки на лодыжках и снова начала кричать. Понимала, что это доставляет Офелии еще большее удовольствие, но знала: если не кричать, если заталкивать крик обратно в глотку, то будет еще хуже.
— Тебе нравится, — промурлыкала Офелия, касаясь ее. — Во всяком случае, твоему телу — точно.
Элайза закрыла глаза, чтобы не видеть ее лица, но сильный удар обжег ее щеку, и глаза пришлось открыть.
— Ну, что ты, сладкая? Я хочу, чтобы ты смотрела на меня. Я хочу, чтобы ты меня запомнила.
— Я запомню тебя, сука, — прохрипела Элайза. — Клянусь, я запомню.
— Очень на это надеюсь.
Она пыталась отключиться, разорвать связь сознания с телом, но не могла. Это чертово тело послушно отзывалось на все, что делала с ним Офелия — отзывалось как умело, как привыкло. И Элайза ненавидела его за это.
В ее голове адским потоком смешивалась ненависть и желание, ярость и возбуждение, и этот поток был хуже всего, что происходило до этого в ее жизни. Как будто она предавала саму себя, как будто реакцией тела она говорила: «Да, ты можешь сделать это со мной».
— Переверните ее на живот, — скомандовала Офелия.
Грубые руки снова схватили Элайзу, и она закричала, пытаясь вырваться, но солдаты держали крепко. Ее живот уперся в сиденье стула, голова безвольно опустилась вниз. Один из солдат держал ее за шею, другой — придерживал ноги.
— Так еще лучше, правда, сладкая? — проворковала Офелия, наклоняясь, чтобы шептать на ухо. — Как ты хочешь? Пожестче?
Невыносимая боль как будто разорвала ее на ошметки. Она не знала, что было хуже: мужские руки на шее и ногах, или женские — там, где их никак, никак не должно было быть, там, куда они проникали с силой, с яростью, стараясь причинить как можно больше боли.
— Мне не нравится, что ты не помогаешь мне, — Элайза могла бы поклясться, что в этот момент Офелия обиженно надула губы. — Давай так: или ты будешь помогать, или я прикажу притащить сюда твоих друзей, и мы продолжим вместе с ними.
Крик снова вырвался из горла, и Элайзе показалось, что ее губы сейчас порвутся от того, как ужасно, как отчаянно открылся рот, выпуская этот крик наружу.
— Решай, сладенькая. Зовем друзей или продолжим наш милый тет-а-тет?
Она задергалась всем телом, понимая: то, чего хочет Офелия, — это конец. Если она подчинится, если даст ей это, то никогда больше не сможет смотреть на себя в зеркало, не сможет смотреть на Алисию, вообще ни на кого смотреть не сможет.
— Нет, дорогая, я не это имела в виду, когда говорила о помощи. Не надо крутиться, ты все равно не вырвешься. Просто подвигайся мне навстречу, хорошо?
Черт бы ее побрал, она звучала ласково! Чертова сука звучала ласково и нежно, и это погружало в еще большее безумие, в еще больший ужас. Но Элайза не могла сдаться. Она до крови прикусила губу, чтобы не шевелиться, чтобы не отдать этой твари последнее.
— Приведите девчонку, — услышала она. — Пусть девчонка посмотрит.
Боже, Рейвен. Вначале уход Финна, потом смерть Финна, а теперь — это? Сможет ли она с этим справиться? Сможет ли это пережить?
Элайзу захлестнуло новым потоком боли: Офелия не останавливала своих движений, она распоряжалась, продолжая двигать руками, а через несколько секунд Элайза услышала крик, ставший отражением ее собственного:
— Господи, что ты делаешь? Отпусти ее!
Она не могла видеть Рейвен — солдат по-прежнему держал ее за шею, не давая поднять голову, но она могла ее слышать. Слышать ужас в ее словах, слышать ее тяжелое дыхание, слышать рыдания, вырывающиеся наружу.
— Остановись! Прошу тебя, не надо!
— Что такое? — Офелия как будто удивилась. — Разве ты не видишь? Девочке нравится то, что я делаю. А я люблю послушных девочек. И она будет послушной, о, еще как будет.
Боль вдруг сменилась влажностью и Элайза поняла, что Офелия целует ее. Это было еще хуже, еще гаже: как будто она и впрямь соглашалась на все происходящее, как будто это и впрямь происходило по ее собственной воле.
— Видишь? — Офелия поцеловала снова. — Я забочусь о ней. Хочу, чтобы ей было хорошо.
От недостатка воздуха все вокруг начало расплываться. Элайза потеряла счет времени: она чувствовала то боль, то влажность, а затем — снова боль, еще более сильную. Ее тело переворачивали по приказу Офелии: то поднимали на ноги, то укладывали на спину, то заставляли нагнуться.
И настал момент, когда ей стало все равно. В груди словно все замерло, замерзло, и стало плевать на боль, плевать на унижение, плевать на непрекращающиеся крики Рейвен, которую двое солдат держали крепкой хваткой и заставляли смотреть.
Офелия почувствовала это и схватила ее за волосы, с силой дернув.
— Что такое, сладкая? Ты больше не хочешь?
Элайза не отвечала, и она, намотав волосы на кулак, ударила ее по лицу. А потом еще раз, и еще, и еще. Голова болталась на шее, будто чужая, и было плевать, бьют ее или нет.
— А ты оказалась слабее, чем я думала, — усмехнулась Офелия, заглядывая ей в глаза. — Думала, мы поиграем подольше.
Она с силой ударила ее в живот и ногой отпихнула в сторону. Элайза упала на пол, чувствуя, как осколки от разбитого телевизора впиваются ей в бок, но даже не пошевелилась. Лежала, обнаженная, на холодном полу, и думала о том, что теперь у нее осталась только одна задача, одна, самая последняя: добраться до любого оружия и вышибить себе мозги к чертовой матери, закончив все это раз и навсегда.