Другой частью китайской общины Москвы были работники Коминтерна, деятели коммунистической партии Китая и их дети. В советской столице они учились делать революцию - сначала в Московском коммунистическом университете трудящихся Востока, а потом еще и в отделившемся от него Университете китайских трудящихся имени Сунь Ятсена. В Москве, например, учился сын Чан Кайши Цзян Цзинго (Николай Елизаров), который позже стал президентом Тайваня, и будущий многолетний правитель Китая Дэн Сяопин (из характеристики: «Дэн Сисянь. Русское имя - Дроздов. Парторг группы. Отношения с товарищами тесные. К учебе относится с большим интересом. Наиболее пригоден к организационной работе»). Эти китайцы одевались по-европейски, у всех были одинаковые темно-синие костюмы, полученные по ордеру. Они частенько встречались на Тверском бульваре - студенты университета имени Сунь Ятсена шли на занятия в здание бывших Высших женских курсов на Волхонке. Студенты КУТВ отдыхали на бульваре после занятий - университет трудящихся Востока находился в несуществующем сегодня «доме Фамусова» на Страстной площади. Общежитие для обоих учебных заведений было одно - в Страстном монастыре. Судьба у всех китайских студентов оказалась бурной - кто-то кончил свои дни в сибирских лагерях, кто-то погиб на родине в Китае, кто-то был там же похоронен со всеми почестями. Могила одного из бывших студентов, Ван Мина, оказалась и в Москве, на Новодевичьем кладбище (рядом с ним лежат его жена Мэн Циншу и дочь Ван Фан).
С военного конфликта началось зарождение московской китайской диаспоры, военный же конфликт привел к ее закату. Когда в 1929 году китайские военные захватили КВЖД, из Москвы начали высылать китайцев. По мере того, как нарастало напряжение между СССР и Китаем, репрессий становилось все больше. А к концу тридцатых годов от китайской диаспоры не осталось ничего, кроме воспоминаний, потрепанных вееров и неспоротых меток с давным-давно постиранного белья.
* ДУМЫ *
Дмитрий Ольшанский
Две столицы
Разные девяностые годы
Те, кто сейчас в России смешивают 1990-е с грязью, - они, считай, вытирают ноги о свадебное платье своей мамы. Конечно, платье это уже обветшало, и мама уже умерла, но все-таки не надо, наверное, использовать его в качестве коврика или тряпки в ванной. Ведь это было время, когда мама была молодая и не знала, чем это все закончится, что отец начнет пить и бить, а потом его вообще убьют. И ведь кто это делает - как раз те люди, которые в 1990-е поднялись.
Владимир «Адольфыч» Нестеренко
I.
Идеальная Москва - конечно же, образца 1992 года. Недолговечный, неприбранный, беспокойный, финансово несостоятельный и давно уже принадлежащий скорее воображению, нежели быту, город Гавриила Попова и поныне остается лучшим местом для интеллигентского проживания, этакой сердитой утопией для тех, кому не по пути с опрометчивым прогрессом и нарумяненным процветанием. Москва начала девяностых, словно бы очнувшаяся после многолетнего «порядка», погрузилась во временный беспорядок, и те мгновения, что были отпущены свободному и ветреному существованию столицы, запомнились ее обитателю навсегда, хотя тогда, в революционном дурмане, и мысли не могло быть о том, что прочно водворившийся хаос - это всего лишь случайное волшебство, шальное блаженство, исчезающее прямо у вас на глазах.
На Тишинском рынке торговали вещичками, на Палашевском помидорами, у Музея Ленина - газетами «К топору!» и «Пульс Тушина», и даже в «Лужниках» вместо футбола был сплошной рынок; демократы атаковали красно-коричневую реакцию, а реакция махала портретами Генералиссимуса и старца Григория, шумно призывая рыночников к ответу; в темных подъездах нетронутых пожилых домов не было ни домофонов, ни элитной недвижимости, зато в кооперативном киоске можно было купить напиток «Оригинальный», из лучших сортов винограда, разумеется; на улице изредка затевалась перестрелка, но чаще мирно обменивали СКВ; чучело Евтушенко горело весело и патриотично; «Бесплатный сыр - в мышеловке», - изъясняли министры-капиталисты свое передовое учение, а реклама, туманная, загадочная реклама биржи с вентиляторным заводом адресовалась кому угодно, но только не телезрителю, зевающему в кресле рядом с жигулевским пивом, газетой «Куранты» и чайным грибом.