«Вчера поехал в деревню навестить приятеля, одноклассника. Он устал от цивилизации, живет без электричества и телефона. Мы погуляли, наловили рыбы, я собрался в обратный путь. Билетная касса закрыта на амбарный замок: нерентабельно. Кассирша сидит в лопухах на перевернутом ведре, на груди - катушка с билетами. Я спросил приятеля: „Тебе тут не скучно?“ Кассирша из лопухов подала голос: „Что вы ерунду говорите! Я сорок лет тут живу и ни разу не скучала“».
В конце восьмидесятых Игорь приехал в Ленинград защищать диссертацию. Выглядел он плохо, но не унывал. Начались перестроечные реформы, плотину прорвало: Игоря впервые выпустили за границу и стали печатать его статьи. И главное, им с мамой на двоих дали отдельную квартиру, общей площадью восемнадцать квадратных метров. В это время я уехала на работу в Европу, и наша переписка оборвалась. Меня захватила новая работа и новая жизнь. Когда я вернулась домой, то не решилась возобновить переписку. И вот, оказывается, Игоря давно нет в живых.
Поезд подходил к Москве. «Знаете, какая самая частая болезнь у новгородских пенсионеров? - спросила моя попутчица. - Не онкология и не инсульты, а растяжение связок на запястьях. Ведь в СССР не было сумок на колесиках: все из Ленинграда в руках таскали». «Ну и что они сегодня говорят про советские времена?» - «Что говорят? Вспоминают с нежностью и теплотой».
Михаил Харитонов
Сам себе раб
Мое вхождение в рынок
- Тут ничего такого. Примерно как книжки, - пер Андрей, пел Андрей. - Впаривать особо ничего не надо, у нас интеллектуальный продукт. Если подойдут всякие люди, - я понял, я хорошо знал этих самых «всяких людей», выкатывающихся из мерсов соответствующего вида и окраса, говорящих на своем орочьем языке, часто с кавказским акцентом, - так если подойдут и начнут грузить, ничего не делай, ничего не объясняй, сразу зови Сашу, он эти вопросы решает. Не ссать, не зевать, покупателю смотри в лицо, общайся вежливо, у меня постоянный контингент. Новые фильмы в бумажке перечислены, предлагай их всем. Стоим до закрытия. Кофе там, - он показал лицом и глазами на павильончик.
Я кивнул, рассеянно проглядывая кассеты с самодельными наклейками.
Надписывала и клеила их андреева любимая женщина, молодая, запуганная, именем Людмила, родом откуда-то из Мукачево или около того: губы, скулы, толстый хвост волосяной, добротная круглая грудь, какую в Москве уж и не сыщешь, не делают больше таких. Еще она умела сырный салат с чесночком, который нельзя было есть, потому что потом работать с людьми, и не есть тоже было нельзя, потому что нямка вкуснючая, особенно на голодное пузо, а к нему еще кофе из турки: Людмила умела как-то так смолоть даже пережаренные зерна из лавки под домом, что кофе получался во!
Она же контролировала андреево средство производства, то есть стойку.
В стойке было десять видаков, и они гудели и шуршали двадцать четыре часа в сутки, переписывая Бергмана, Гринуэя, Тинто Брасса, Райнера Вернера Фассбиндера, «Звездные войны», а также сериал о Шерлоке Холмсе, купленный прямо в студии, за нехилое, прямо скажем, бабло. Шерлок Холмс пользовался популярностью - его брали лучше, чем Райнера Вернера Фассбиндера. Это коробило Андрея как интеллектуала, но он умел отделять бизнес от увлечения, по крайней мере, в некоторых местах. На самом деле, конечно, полного отделения еще не произошло, хотя на дворе уже вовсю стоял рынок, густой и вонький, как ворвань.
Постоять с кассетами Андрей предложил мне по дружбе. Вообще-то я занимался книжками, а кассеты у него покупал. Но в тот момент у меня образовался временный простой в бизнесе: я отдал Иньяну почти все стратегические запасы Щербатского, а время равнялось деньгам с неумолимостью падающего домкрата. Простаивать я не хотел.
Хотя Иньян меня, конечно, выручил сильно - я мог бы отдохнуть денька два.
Не помню, как его на самом деле звали. Мелкий пронырыш в зеленом, он специализировался по духовке. Любимой идеей, усвоенной из дурно переведенных с английского книжек про чань твою дзен и тайцзы тую маму, была та, что нужно все время как бы перекидываться: «то Инь, то Ян». Потому он имел любовницу и любовника - по тем временам это было еще довольно смело, - а также странную ориентацию по отношению к алкоголю: то пил, то не пил. В трезвом состоянии он был рационален и тяжел в деле. Навариться на нем было практически невозможно. Но алкоголь на него действовал странно: он переставал думать о деньгах как продавец и начинал думать как обычный человек. На чем его можно было немножечко пощипать, поманив дешевизной.