Разница тут такая. Обычно человек оценивает вещь по ее номинальной стоимости. Если вещь стоит сто рублей, это лучше, чем если она стоит двести. Человек думает, что продавец рассуждает так же, только со своей стороны: он хочет отдать вещь за двести, а не за сто. На самом деле с продавцом все сложнее. Его интересует не то, почем он отдаст вещь, а еще и сколько времени у него на это уйдет. Если он продаст вещь за сто рублей за один день, он получит сто рублей в день, после чего положит на прилавок другую вещь. Если он продаст ее же за двести, но через двадцать дней лежания вещи на прилавке, он получит по десять рублей в день. Впрочем, это в том случае, если есть маза положить на это место другую вещь, а если такой мазы нет, свободное же место есть - он ее подержит… Но в целом время конвертируется в деньги напрямую.
Так вот, пьяный Иньян выпадал из этой логики. Он велся на дешевку, как поп из пушкинской сказки. Ему можно было втюхать куда больше товара, чем он реально мог продать за разумные сроки. Потом, разумеется, он спохватывался, посему все надо было делать быстро.
Мне повезло. Иньян был слегка подогрет посиделками с коньячиной и потому взял у меня сто пятьдесят комплектов - то есть книжек, но промеж собой мы называли продажную единицу «комплектом», даже если она состояла из одной книжки - избранных сочинений великого буддолога Ф. И. Щербатского. М., Наука, 1988, двадцать тысяч тираж, оранжевый переплет, тетрадки, офсет, состояние практически идеальное.
Не знаю, на каких складах пролежал этот Щербатской до середины девяностых, и кому он был нужен. Мутный вал интереса к «эзотерике» схлынул года четыре назад, но некий запрос еще оставался, особенно в провинции. Иньян работал с регионами, возил книги в страшных, промерзших до железных потрошков, машинах, куда-то в глушь, в эпический Саратов, где еще водилась интеллигенция, жаждущая духовности. Продать книжку в Саратове было тогда проще, чем в Москве. Некоторые особо ушлые имели точки в местных библиотеках, защищенных от приватизации какими-то местными законами. Не знаю, было ли такое у Иньяна. Так или иначе, он заплатил за «Избранные труды по буддизму» - так называлась книжка - сразу и полностью, что меня чрезвычайно радовало.
Теперь тяжкая задача втюхивания лежала на нем. А я был свободен, легок - и, разумеется, искал способа как-нибудь порабствовать. Например, постоять у Андрея на лотке с кассетами. Не худший вариант для мелкого торгашонка, птички божией, которая по зернышку клюет.
В советское время это называлось спекуляцией.
Советский книжный спекуль, впрочем, был человеком иного разряда. Поскольку начинал я - сначала как клиент, потом как пацан на подхвате - еще в советское время, то еще застал эту породу людей в пору их заката.
О, эти львы. Они все величались «букинистами», хотя по большей части занимались отнюдь не антиквариатом, а дефицитным свежаком. Конечно, тянулись и к прекрасному: кто из них не мечтал хоть раз в жизни перепродать собрание сочинений Достоевского - то самое «издание вдовы»? Или рвануть из рук какой-нибудь наивной бабушки, принесшей в скупку кошелку книжек из дедушкиного шкафа, собрание сочинения Буренина? Или найти на пыльной полке провинциального бука издание былин, собранное и подготовленное к печати Павлом Симони? Или хотя бы поиметь редкий литпамятник в девственном супере?
Увы, основные деньги делались на банальном Булгакове, Стругацких, зеленой протестантской Библии, в крайнем случае - на каком-нибудь ксерокопированном набоковском «Возвращении Чорба».
Все это было скучно, мелко. И все желали, разумеется, сдохнуть проклятой советской власти, которая не давала торговать легально.
Помню, как я гулял с одним таким деятелем - у меня были с ним дела - мимо булгаковской нехорошей квартиры на Патриарших. И как он жирными от тоски очами обвел загаженный поклонниками подъезд и сказал: «А вот здесь я бы палатку поставил, чтобы круглые сутки Булгаковым торговала. Я бы миллионером сделался за полгода максимум».
И тут же - быстро, на пальчиках, - сосчитал с точностью до рубля, почем бы он брал и почем отдавал, и миллионер в самом деле получался: где-то через полгода.