Да, забыл рассказать - я же несколько лет назад ездил к себе в родные края: работал тогда на НТВ. Денег не хватило на самолет, поехал на поезде. Знаете, что первое со мной случилось на казахско-узбекской границе? Заходит ко мне погранец, всех нерусских из вагона выставляет, тычет мне в декларацию, где у меня обозначено 700 долларов и говорит - половину ты мне отдаешь. Я ему по узбекски отвечаю - ты оборзел, родной? А он мне кладет на столик пару патронов и шмат гашиша, и говорит - да нет, это ты оборзел. Сейчас я все у тебя заберу, а не дашь, так у меня за дверью понятые стоят… Сторговались мы, в общем, потому что за патроны в Узбекистане дают семь лет, за гашиш десять, а тюрьма в Узбекистане - это колодец, накрытый решеткой, на которой скорпионы сидят… Съездил я домой, в общем.
Я вам так скажу - у нас в Узбекистане все были уверены, что еще немного, и коммунисты вернутся. Ваххабитов этих перестреляют, турок-месхетинцев вернут, и снова заживем - будем ягодами торговать, фруктами и хлопком на весь мир, как при Советах. А по-другому вышло - мы ж не знали, насколько все продано-то было.
Елизавета Осмалянина, выехала из Грозного
В 1994 году наша семья бежала из Чечни. Мне тогда было 9 лет, но я очень хорошо все помню.
Началось все, конечно, с распада Союза. Отношения русских и коренных никогда не были особо теплыми, но район, в котором мы жили, был в этом смысле благополучным. Я помню, что мы играли с чеченскими детьми, и я не делала большой разницы между соседом Петей и соседом Ахмадом, Машей или Асет. Но я хорошо помню, как мой отец однажды пришел домой в крови - какой-то ублюдок пырнул его ножом в ногу среди бела дня, прямо около дома, со словами, мол, это я только пугаю, а скоро мы вас резать будем по-настоящему. Поднялась суматоха, близкие как-то старались, чтобы я этого всего не увидела, мне тогда было семь лет. У меня был шок - и с этого началась вся моя чеченская история.
Я не очень понимаю, чего мои родители ждали - многие наши соседи стали уезжать еще до начала войны и нам говорили: вы чего, мол, вас здесь скоро резать будут, как баранов. Впрочем, отец и мама имели в Грозном хорошую работу - и, как позже они мне признавались, даже представить себе не могли, что придется уезжать из родного города. Отец говорил - пусть они уезжают, если хотят. Потом отец приходил и говорил, что Москве стало не до нас и скоро тейпы возьмут власть. Потом, когда к власти пришел Дудаев, говорил, что армия ушла, нарочно оставив генералу целые арсеналы с оружием.
Чечня всегда делилась на горную и равнинную - это были разные страны. Веками, при любой власти - царской, советской, российской - в горах сидели непримиримые, многие из которых не владеют русским языком. А на равнине жили нормальные люди, крестьяне, мирные жители, которым не было никакого дела ни до какой войны. Хочешь воевать - уходишь в горы. Не хочешь - живешь себе спокойно бок о бок с другими.
И вот было такое ощущение, что эта самая зараза сползла с гор, как лавина. Отец это связывал с падением Союза, «идеологическим вакуумом», как он выражался. Я не очень в курсе, что там в 90-е писали московские газеты, но у нас происходили настоящие этнические чистки. Сначала до нас только доходили слухи, что нечеченцев начали выкидывать из домов. Мы как-то не верили - в голове не укладывалось. Но потом двоюродного брата моей подруги, а у них еврейская семья, выкинули из окна его собственной квартиры - разбился насмерть. Я помню это выражение полной беспомощности в глазах, с которым отец слушал меня, когда я ему пересказывала эту историю; идти жаловаться было некуда, как вы понимаете. А потом просто вокруг стало происходить такое, о чем я рассказывать не буду - головы отрезали даже детям, выпускали кишки, убивали беременных… В общем, мы досиделись до того, что земля загорелась под ногами. Учреждение, в котором работали отец и мать, перестало существовать, и у нас вообще не стало никаких денег. После провального штурма Грозного в Новый 1994 год родители уже твердо решили выезжать, и пробовали продать дом знакомым местным, но что-то каждый раз срывалось. А когда стало ясно, что вот-вот начнется война, к нам пришли и сказали - мы милосердно вам даем последний шанс убраться из этого дома, потому что по-хорошему мы должны бы вас всех зарезать. И мы в чем были, с какими-то личными вещами, месяца за два до войны вышли из квартиры и поехали.
Мы приехали к бабушке, маминой маме, в Орел, - больше мы никого в России толком не знали. Статуса беженцев у нас не было. Работы у родителей не было никакой. Поначалу все жили в бабушкиной однокомнатной квартире, потом отец стал куда-то ходить, просить. Ему предложили отправиться в сельскую местность, в бывший санаторий, разнорабочим. Там же и жить. Меня определили в местную школу. Одноклассники меня чеченкой дразнили сначала, потом я им рассказала пару историй из нашей жизни в Грозном, они примолкли. Уважение появилось. Но тоже было не сахар - все пили: дети, подростки, старики… Я думала, честно говоря, что нас тут жалеть будут, - ага, как же. «Приехали тут на нашу голову» - это самое ласковое, что мы слышали.