Внизу нас, помимо обломков мелкой мебели и валяющихся в грязи книг, ждал автобус, с помощью которого нам предлагалось проехать к месту нашего временного проживания и в течение трех суток перевезти прочее имущество. Местом временного проживания оказалась улучшенного типа бытовка, запаркованная на окраине Риги. Через неделю нас обещали переселить в гостиницу, через месяц - в так называемую социальную, то есть государственную квартиру (без права получения ее в собственность). Но мы, неграждане республики Латвия, приняли другое решение: позвонили дальним родственникам в России, оказавшимся необычайно отзывчивыми людьми, очень быстро продали все, что можно было продать, и с двумя чемоданами высадились на перрон Рижского вокзала в Москве.
Я должен сделать одно признание. В 1998 году, после принятия Закона о натурализации, я очень захотел латышский паспорт. Не знаю почему - наверное, хотелось урвать с малой родины хоть шерсти клок. Если раньше гражданство получить было нельзя никак, то после этого закона можно было сдать экзамен по языку и истории, и присягнуть на верность Латвии.
Я приехал в Ригу, остановился у друзей, записался на экзамен. Меня очень быстро срезали на языке, который я, повторюсь, знаю до сих пор неплохо, зарабатываю переводами с него и на него. Мне стало ясно, что ничего не изменилось, и я уехал, переживая острое чувство стыда за свое шкурничество.
Во всей этой истории меня больше всего поражает одна вещь. Латвия считается цивилизованным государством - большинство стран ЕС отменило визы для латышей еще тогда, когда россиян трясли на всех границах будто африканцев. Сейчас у этой страны так и подавно все есть - Шенген, европаспорта, НАТО на границах, живи не хочу. А есть моя семья с ее частной историей, которая больше походит на летопись каких-нибудь палестинских беженцев - и еще много, очень много таких семей, которым не повезло с национальностью, местом и обстоятельствами рождения. И пусть сидящие в Страсбурге или Брюсселе люди дадут себе труд… даже не задуматься, а просто сопоставить рассказанное мною с тем образом маленькой тихой европейской страны, который возникает у них в голове при слове «Латвия».
Записал Алексей Крижевский
Людмила Сырникова
ВВЖ
Настоящий либерал, истинный демократ
Дефолт. Правительство Кириенко отправлено в отставку. Ельцин рекомендует Черномырдина. Коммунисты дважды голосуют против, телекамеры фиксируют думское табло: «Решение не принято» - и Черномырдина, постукивающего, как в театре, пальцами по перилам правительственной ложи. На лице Черномырдина - контролируемое отчаяние. Явлинский предлагает кандидатуру Примакова. Против голосует единственная фракция - ЛДПР. «Решение принято», - загорается на табло. Примаков выходит на трибуну говорить речь: «Я фокусы… Я не фокусник…» Говорят, что после заседания министр печати Лесин встретил главу ЛДПР Жириновского в длинном коридоре бывшего Госплана. «Что же вы голосовали не как все?» - спросил флегматичный Лесин. Жириновский собрал пальцы правой руки в щепоть, поднес к лицу Лесина, мелко пошевелил пальцами. «Меня не проинструктировали», - сказал он и удалился по коридору.
Говорили, что он не расстается с мобильным телефоном даже на трибуне. Чтобы в последний момент перед выступлением прочесть эсэмэску о том, занесли или нет. От этого будет зависеть пафос его выступления и, соответственно, исход голосования фракции. Якобы он лично в годы эмбарго распределял квоты на иракскую нефть, летал договариваться с Саддамом Хусейном. Когда в 2005-м «Эхо Москвы» поинтересовалось у Жириновского, что он думает о слухах про иракские взятки, он, можно сказать, вспылил: «Я в глаза этих денег не видел! Ни одного цента! Те, кто говорят, что я брал взятки, пусть покажут доказательства, пусть покажут расписки!» Можно сказать, вспылил - потому что не вспылил: это было сказано в обычной для него взвинченной тональности. Примаков олицетворял дружбу с иракским режимом академически авторитетную, основанную на традиции и неторопливой основательности, Жириновский играл в благородную народную ненависть. Примаков не любил публики, Жириновский повсюду искал ее. Примаков играл в А. И. Микояна и Карибский кризис, Жириновский создал доселе не существовавший в природе тип бесноватого диктора советского телевидения, произносящего постмодернистские тексты. Он начал произносить их в самом начале 90-х, над ним сначала смеялись, потом его боялись и ненавидели. Итоги думских выборов 1993 года интеллигентные люди обсуждали даже в метро - настолько страшно им было. Всерьез ждали четвертой волны эмиграции, арестов и расстрелов, которые последуют сразу же после въезда Жириновского в Кремль. В телевизоре круглосуточно сидели политические аналитики, которые, наподобие срочно созванного консилиума врачей, придумывали, как хотя бы отсрочить верную гибель демократии. Жириновский тем временем орал на депутатов Европарламента: «Вот вы все здесь сидите! Вы бы в Бухенвальде сидели, если б не мы!» И никто не вытащил из телевизионных запасников старые, кажется, конца 80-х годов, кадры, на которых Жириновский говорит журналистке: «Ругайте меня, ругайте! Называйте меня Гитлером, Пиночетом. Если вы будете меня ругать, вы мне очень поможете. Только не хвалите, пожалуйста!»