Так Владимир Вольфович сделался санитаром леса. Зажигательными своими речами он оттягивал на себя косматый протестный электорат и топил все его чаяния в деятельном продуктивном красноречии.
Бескорыстные российские публицисты окрестили это модным тогда словом «постмодернизм».
Впрочем, к постмодернизму двигалась сама страна, без всякой помощи Жириновского, своим особым путем, о котором так любят говорить. Процесс пошел. Речи Владимира Вольфовича все меньше внушали страх и ненависть, из них пропало зловещее содержание, осталась лишь гротескная оболочка. Вынужденный как-то поддерживать наличие тока в электрических проводах, Жириновский пытался укрепить эту оболочку, но становилось смешно, а быть слишком смешным он себе позволить не мог. Он старался быть серьезным. В середине 90-х он запел, выпустил диск. Это было всерьез. Публично выражал недовольство собственной куклой из программы «Куклы»: «Я не выгляжу так, это во-первых. И во-вторых, я так не говорю». Все смеялись, а он был серьезен - он действительно так не говорил, репризу «Однозначно!» придумал актер во время записи одной из программ, и эта реприза прилипла к кукле, а потом и к самому Жириновскому.
Когда Жириновский говорил о кукле, в голосе его чувствовалась обида. Похоже, он относился к этой программе серьезнее, чем она того заслуживала. Совсем иначе вел себя все тот же Черномырдин, который со своей куклой охотно фотографировался. Черномырдин проявил себя прямо-таки политиком западного образца, тогда как Жириновский давил в русской традиции на жалость. В одном из интервью в начале 90-х он, кажется, признался, что в его жизни не было ни одного счастливого дня. Эта фраза мгновенно сократила расстояние между ним и его униженным властью электоратом. Жириновский вообще мастерски жал на важнейшие клавиши загадочной русской души, извлекая самые длинные ноты и самые пронзительные аккорды: чего стоит его заявление о том, что выходцев из СНГ нельзя не только временно регистрировать в Москве, но и пропускать через паспортный контроль, ибо они способны совершить преступление даже в здании аэропорта, после чего улететь обратно к себе домой.
Слухи о его еврействе отскакивали от Жириновского, как от стенки. Сами. Для этого не требовалось никаких специальных заявлений с его стороны. «Мама русская, отец юрист» - едва ли не единственная его крылатая фраза черномырдинского масштаба - очень веселила электорат, в ней было столько милого русскому уху пренебрежительно-ленивого антисемитизма, крайне уместного в эпоху, когда антисемитизм государственный уже приказал долго жить. Слухи то ли о безотцовщине Жириновского, то ли о предательстве отца прекрасно укладывались в этот дискурс. Много лет спустя, в 2007-м, Жириновский найдет отцовскую могилу в Израиле. Отец окажется не юристом, а депортированным в Варшаву (вследствие чего и распалась семья) польским евреем. Находясь в Израиле, Жириновский плакал. Правда, потом не преминул посетовать, что в израильском обществе нет единства: «Все время делите: ашкеназы, сефарды…». Даже в этот момент Жириновский думал о российском избирателе.