не уважал художников и считал, что они заменимы. Это и есть порок новых поколений кураторов.
Бакштейн — вообще омерзительный тип, продажный мерзавец, который на самом деле ни во что не верит и ничего не любит, как и Мизиано. Это люди, которые решили, что они художники. Была в Ренессансе великая традиция отношений между патроном и художником, это было реальное сотрудничество. Микеланджело, например, обсуждал с Папой детали Сикстинской фрески, но всегда было очень точное различие, что вот это Папа, патрон, а это — художник У каждого свое место, а куратор как раз это место узурпировал.
С начала XX века процесс пошел таким образом: люди, имеющие деньги, власть, силу в искусстве были в то же время друзьями художников, отчасти коллекционерами, директорами музеев, дружили, подбирали по своим предпочтениям, считали, что это важно и имеет будущее, ставили на этих художников. Эти люди были совершенно другими, чем новое поколение функционеров от искусства, которые понимают искусство больше как инфраструктуру, сеть, поле для деятельности.
Сергей Кудрявцев
1958-2011, Москва.
Воспоминания
Я родился в Москве, в 1958 году.
Мой отец по образованию был юрист, но стал работать криминологом, когда появилась такая возможность. Эта наука при Сталине была фактически ликвидирована, но после оттепели возродилась из уголовного права, и мой отец, соответственно, стал одним из первых послевоенных советских криминологов.
Вскоре после моего рождения он стал профессором и директором Всесоюзного института по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности. Институт занимался теорией квалификации преступлений, то есть тем, как точно определить принадлежность преступления к определенной статье. Потом он стал директором Института государства и права РАН1.
В доме часто бывали знакомые, которые обсуждали эти вопросы, я варился все время в юридических терминах. Я прочитал несколько работ отца, которые на меня даже повлияли. Мне было интересно то, что криминология исследует случаи в жизни, каких очеш много, и вместе с тем они отстоят от того, что принято считать нормой: драки, кражи, грабежи, мошенничества и так далее. Такие cases — случаи из жизни, конфликты, которые заканчиваются убийством жены или, например, соседей.
Но я не хотел идти по стопам отца и быть юристом, хотя мне все это очень нравилось, поэтому решили, что я пойду учиться на психолога, то есть в некую параллельную профессию.
В итоге я закончил факультет психологии МГУ. Криминология в то время активно обогащалась за счет развивавшейся тогда психологии. Мой диплом был
посвящен межличностным отношениям в научном коллективе. Я применял всякие методики, в том числе опрашивал сотрудников, выяснял их ролевые соотношения, кто из них лидер и прочее. Позже я защитил диссертацию, которая была посвящена конфликтам в криминальных случаях. Я изучал реальные уголовные дела из судов: как человеческий конфликт приводит к тому, что один либо избивает, либо сильно ранит, либо убивает другого. Когда отец в свою очеред! заинтересовался темой юридических конфликтов, он предложил мне участвовать в создании книги, которую писал в соавторстве с одним социологом.
Я — при содействии отца — работал в нескольких юридических институтах. Последний — это был Институт государства и права РАН на Знаменке — я оставил тогда, когда открыл во флигеле этого здания книжный магазин.
В детстве литературой я особо не увлекался, это пришло позже и неожиданно, через разных знакомых и приятелей. Например, Хармса и Введенскогс я прочитал впервые в машинописи. Хармсом я заинтересовался, как сейчас понимаю, прежде всего потому, что понял — сюжет его текстов совпадает с теми самыми случаями, которые я исследую в диссертации. Я тогда понял: то, что называется «литературой абсурда» — наиболее реалистическое из искусств, оно отражает абсолютно реальную жизнь.
Литературой я интересовался для себя: стал покупать в букинистических магазинах поздние книжки русских футуристов, общался с ребятами, которые мне давали какой-то самиздат. Позже я узнал, что Хармс, Введенский, Заболоцкий, Вагинов называли себя Объединением реального искусства2, между про-
чим, рассматривали его как достаточно реалистическое отражение жизни. Было несколько сотен случаев, записанных достаточно сухо, которые я посмотрел по уголовным делам — это абсолютные копии историй так называемых абсурдистов.