Мы умирали от смеха, изображая в лицах нашу «свежезамороженную» группу, которую экскурсовод (придет он в одиннадцать, как же! Раньше двенадцати не явится) ведет на обещанную экскурсию по монастырю. А народ замерз, народу уже не до экскурсии! Мы с Милой хохотали, вытирая слезы, и придумывали всё новые подробности этой без нас состоявшейся (или все-таки не состоявшейся?) экскурсии в холодном, неприветливом Хотькове. Не нужен нам никакой монастырь! Нам весело, нам тепло, у нас костер…
Костер вкусно похрустывал березовыми чурбачками, брызгал горячими искрами огня, щелкал и стрелял — словно смеялся вместе с нами. Обложенный с двух сторон толстыми лесинами (мы обе запыхались, пока дотащили — вернее, докатили их до места), костер горел весело и жарко. От лесин шел пар (или это был дым?), они на глазах просыхали, огонь облизывал их горячим языком, словно пробуя на вкус…
И тут я вспомнила о термосе. И заорала на весь лес:
— Мила! А чего мы сидим-то? У меня же в термосе картошка с грибами!
— Правда? — не поверила подруга. — Я думала, ты пошутила. Кто же в поход с грибами ходит?
Вместо ответа я полезла в рюкзак.
— А там у тебя правда картошка?
— Ага. И опята, жареные, — подтвердила я.
— А хлеб взяла? — допытывалась Мила.
— Забыла! — радостно объявила я подруге.
Это был настоящий пир. Метрах в пятидесяти от нас с грохотом проносились по рельсам поезда. Над нашими головами шумел в высоких кронах ноябрьский ветер. А мы сидели у пышущего жаром костра, и уплетали за обе щеки горячую картошку с жареными на сливочном масле опятами. Без хлеба. Картошка в термосе распалась, настоялась на грибном душистом жареве и таяла во рту, оставляя дивное послевкусие — словно старое, многолетней выдержки вино. Вина у нас с Милой не было, да и зачем оно? Нам и без вина весело.
— Ой, она горячая такая, я губы обожгла! — ахнула Мила.
— Ну! — авторитетно заявила я. — Термос-то китайский, двое суток держит. Я картошку прямо с огня в термос бухнула, и грибы — со сковородки. А здорово получилось?
— Ага, — подтвердила Мила, — Здорово. Китайцам такое и не снилось!
Мы дружно уминали картошку и смеялись над китайцами, которым не пришло бы в голову поехать в ноябре в подмосковное Калистово, чтобы там поесть картошки из термоса.
Мы съели ее всю — весь двухлитровый термос! Потом долго и обстоятельно пили Милкин чай с ягодами брусники и черничным листом, заедая его домашним рассыпчатым печеньем и подкладывая в костер дрова. Топора у нас не было, пилы тоже не было, и мы укладывали длинные стволы в костер целиком, а когда они прогорали — сдвигали концы к середине. «Это называется таёжная кладка!» — сообщила я Миле, и она восторженно выдохнула: «Да ну?!».
Я бессовестно врала: что такое таежная кладка, я не знала, просто мне нравилось это словосочетание. А может, это она и есть — таежная кладка?
Костер горел, искры поднимались в небо, чтобы ночью вспыхнуть звездами — другого, космического костра, согревающего ледяную Вселенную.
«Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка-тошка, пионеров идеал-ал-ал!» — пропела Мила. «Тот не знает наслажденья-денья-денья-денья, кто картошки не едал-дал-дал!» — закончили мы хором. Принято считать, что поют обычно, выпив «по маленькой». Но нас, что называется, проняло — нам хватило и чая.
— Нам-то с тобой хорошо, тепло у костра, а каково деревьям? — сказала я подруге. — Им, наверное, холодно…
— Не холодно. Они спят и ничего не чувствуют.
— Совсем-совсем ничего?
— Не знаю…
Мила помолчала, глядя в ноябрьское хмурое небо, где качались под ветром голые кроны спящих деревьев. И неожиданно запела звучным, сильным голосом: «Дерева вы мои, дерева…» Я, имевшая за плечами семь лет музыкальной школы и два года музыкального училища (на большее меня не хватило) — вступила со второй: «Что вам головы гнуть, горевать…» И мы дружно запели в терцию:
«До беды, до поры шумны ваши шатры, терема вы мои, терема!