Мне бы спрятаться в ваши леса, убежать от судьбы колеса,
Где внутри ваших крон — всё малиновый звон: голоса, голоса, голоса…
Говорят, как под ветром трава, не поникнет моя голова.
Я и верить бы рад в то, о чем говорят — да слова, всё слова, всё слова…»
Песен перепели много — самых любимых, самых задушевных (наши с Милой музыкальные вкусы совпадали).Они поднимались в стылое осеннее небо и исчезали в серых облаках.
«Серая лошадка в чистом поле скачет. Может, кто украдкой обо мне заплачет?
В белое пространство заманила вьюга и непостоянство жизненного круга,
Что-то стало жутко: в стужу не согреться, и под полушубком леденеет сердце.
Что-то стало шатко, разгулялось, что ли? Серая лошадка заблудилась в поле…»
«Осенний сад уже не удержать: он ждет зимы, и не сердись, хозяин,
Что ты ушел, и чьи-то руки взяли из сада то, чего тебе не взять.
Что ты ушел, и чьи-то руки взяли, чего тебе уже не взять...
Сады, сады, ваш старый садовод уже не рад, что он пропах садами,
Разлуками и холодами, и забыл, как робок первый плод…
И всё-таки останься навсегда, тонкий подросток утреннего сада!
И если он тебе шепнет: «Не надо», прислушайся — и ты услышишь «да».
И если он тебе шепнет: «Не надо», прислушайся — услышишь «да».
«Камешком по бережку, ножкой босой по песку.
Камешки не денежки — счетом не проверишь, нагонишь тоску!
С той поры, как было тепло, много ли воды утекло?»
Песни текли как река, переполняли душу, переносили в другой мир. Короткий ноябрьский день сменился призрачными сумерками. Они неслышно обступали костер со всех сторон, тянулись к нему языками тумана.
«Мой костер в тумане светит, искры гаснут на лету. Ночью нас никто не встретит, мы простимся на мосту!» — вспомнилась мне песня, которую любила моя бабушка и часто пела мне в детстве. Песня вполне соответствовала моменту. Мы с Милой пели ее на два голоса, то расходясь, то сливаясь вновь, выводя со звенящей тоской грустные слова расставания: «На прощанье шаль с каймою ты на мне узлом стяни. Как концы ее, с тобою мы сходились в эти дни»…
Я пела и вспоминала бабушку. В детстве я думала, что бабушка поет о себе и о своем милом, от которого она зачем-то ушла «с толпой цыганок за кибиткой кочевой». Бабушка пела, и мое сердце охватывала незнакомая, неиспытанная прежде тоска. «Кто-то мне судьбу предскажет, кто-то завтра, сокол мой, на груди моей развяжет узел, стянутый тобой?»
Мы допели до конца бабушкину песню и долго сидели молча. Песня еще жила в нас, переполняя сердце грустью. Я неприметно вздохнула. Вздох эхом повторился в кустах позади нас. Мы с Милой разом оглянулись: из кустов вышли, смущаясь, три зареванные тетки.
— Ой, девчатки, как вы поете хорошо! Ажно до слез! — признались тетки. Женщины оказались с дач. Они давно слушали наш дуэт и не решались подойти («Спугнуть боялись!» — каялись тетки). И прослезились над судьбой моей давно умершей бабушки.
Мы с Милой не знали, что сказать.
— Костер у вас жаркий. Можно с вами посидеть? А то мы в кустах этих продрогли!
— Да мы насиделись уже, домой пора. А вы оставайтесь, костер ещё долго гореть будет. Таежная кладка! — сказала Мила.
Тепло попрощавшись с тётками, мы сели в электричку и поехали домой… Сколько лет прошло с тех пор. А я до сих пор помню вкус той картошки и тепло нашего «таежного» костра. И бабушкину песню — помню.
О пользе курения
Эта история случилась в 1987 году. И воров ловили, и милицию вызывали — на самом деле. И пожар был — оба раза настоящий. Но на всякий случай: все события вымышлены, совпадения случайны, а названия изменены.
Наш проектный институт прославился тем, что спроектировал для себя 26-этажную башню из стекла и бетона. Башня была красивой снаружи и неудобной внутри, и сотрудники Мосстройтранса между собой называли её дурой. «Как к нам подъехать? С проспекта Мира свернете на Старо-Петровскую, и прямо перед вами — здоровенная такая дура стоит, 26-этажная… На электричке от Москвы? Доедете до платформы Малые Пруды, и с левой стороны увидите — дура стоит высоченная. Так вам туда».