Анна-Васильна с племянником дружно выпили еще по одной, после чего Наде было сказано:
— А тебе, девка, пора уже. Домой тебе пора.
И Надя отправилась «домой».
Николай увязался ее провожать, хотя до Надиного домика было двадцать шагов. Он держал ее за руку и признавался в любви. Это было смешно и немножко грустно, потому что не было правдой. Но больше все-таки смешно: не каждый день доведется увидеть пьяного в дым психолога (и когда успел так нализаться?), признающегося тебе в любви. Надя задумалась и не сразу услышала слова Николая:
— Вот возьму и женюсь на тебе. В Москву приедем — и сразу в ЗАГС. Пойдешь за меня?
— А жена? Ты забыл о своей жене, Коля, — напомнила «жениху» Надя. Ну почему такие, как этот Николай, даже в пьяном виде не теряющие достоинства, — все давно при женах! А увести из семьи мужчину, пусть даже очень ей понравившегося, Надя себе никогда не позволит. Да и не умеет она этого…
Пока размышляла, дошли до Надиного домика.
—Давай я тебя домой отведу, — предложила Надя психологу (ей почему-то не хотелось с ним расставаться. Уйдет — и все. Конец. Завтра он ее и не вспомнит! — Ты один не дойдешь, заблудишься.
— Почему не дойду? Дойду! Только ты мне покажи, куда идти. А то все — сосны, елки, лес густой… — покладисто согласился Николай.
Отвела. Постояла на крыльце, слушая тишину. Над головой у Нади шумели сосны. А еще выше сверкал и переливался Млечный Путь. Дорожка исчезла в темноте, и никого не было вокруг, только она — и звезды. Зимой здесь, наверное, очень красиво. Вот бы сюда приехать — покататься на лыжах! Надя стояла и сочиняла стихи по лес, про зиму и про лыжи. Она сочинила середину стихотворения, а больше пока ничего не получалось:
«Словно в ленту Мёбиуса лыжную
мы попали в сказочном лесу.
И по ней в края поднялись вышние,
где одни лишь ангелы живут.
Может быть, останусь здесь навеки я,
вечно мчась сквозь белую метель?
Лермонтовского увижу Демона,
отворив незапертую дверь.
Может, голубою стану звездочкой
на просторах Млечного Пути,
Что сияет над ночной дорогою,
по которой — некому идти…»
Засыпая, Надя счастливо улыбалась. Она была неисправимым романтиком. И слишком много выпила в этот вечер шампанского.
* * *
Проснувшись утром, Надя вспомнила, что сегодня выходной: в воскресенье их в поле не возили. И решила: она пойдет в поселок, пешком. Прогуляется и в магазин заодно заглянет. В «совковые» времена хорошую вещь в Москве можно было купить, только отстояв двухчасовую очередь. А здесь, в поселке городского типа, свободно продавались итальянские сапоги на шпильках, которые никто не покупал: зачем дояркам сапоги на восьмисантиметровых шпильках? В коровник в них ходить? Или в клуб, по дороге в колдобинах и ямах…
Прижимая к груди красивую коробку с сапогами, Надя заглянула в газетный киоск — и тут ей снова повезло: в киоске продавался Низами, «Любовная лирика народов востока», и Назым Хикмет! Надя купила по два экземпляра. Киоскерша смотрела на нее как на ненормальную: книги никто не брал, она уж сдавать их обратно в книготорг собиралась — год лежали! А эта — по два экземпляра взяла! Чудо в перьях.
К счастью для Нади, она была слишком занята упаковкой драгоценных книг и глаз продавщицы не видела… Кто-то тронул ее за руку. Надя обомлела — перед ней стоял тот самый понравившийся ей парень из Транспроекта, про которого фантазерка-Надя от скуки придумала, будто у них роман. Парень смущенно улыбался. У него кончились сигареты, и деньги тоже кончились, и надо-то всего три рубля, а ни у кого нет, на водку потратили. «Не компот же две недели пить — под дождем, в полях этих проклятых. А я, как в Москву приедем, сразу отдам. Ты из какого отдела? Из ОКиП? Это который на двадцатом этаже? Ух ты, высокого полета птица! А я на десятом… Так я не понял, ты трешку-то дашь?»
Надя дала ему пять рублей и удостоилась короткой беседы с предметом своей мечты (не мог же он взять у нее деньги и уйти). Они познакомились:
— Меня Паша зовут. — Меня Надя. — Редкое имя. Красивое. Звучит.