То ли моя нога была слишком лёгкой, то ли мой вес по Мишкиным понятиям не достигал гостовской нормы… Короче, наступить Мишке на ногу — это как встать на лапу белому медведю: Мишка ничего не понял...
Он на глазах уменьшался в размерах, съёживаясь как воздушный шарик. Я быстренько протянула буфетчице три талона по пятьдесят копеек и полезла в кошелёк за мелочью…
Буфетчица не стала ждать и возмущённо объявила на всю очередь:
— А четыре копейки? Я что, за вас за всех платить должна? Повадились! На ценник посмотрите, там ясно написано — рупь писят четыре!
Ценник и правда был — в самом углу. Очередь вытягивала шеи — всем хотелось посмотреть на злостную неплательщицу мелочи, которая чуть было не нанесла материальный урон институтскому буфету. Но буфет оказался бдительным и пресёк злодеяние — причём сделал это публично. В назидание, так сказать…
Я почувствовала, как щёки заливает краска — словно в самом деле хотела обмануть буфетчицу на четыре копейки. Хотя покраснеть полагалось буфетчице — потому что сдачи с талонов она не давала никому, будь то четыре копейки или двадцать четыре… Но буфетчица краснела разве что от ярости…
Спускаясь по лестнице со злополучной курицей в руках, я покаянно думала: «Молчала бы…» Не радовало даже то, что мне досталась ножка — в первый раз за пять лет. Странное дело с этими ножками: их, оказывается, у кур почти нет, в нашем буфете продают одни крылья, в столовой тоже… Может, их таких выращивают — безногих?
Спросить бы буфетчицу:
— А что ваши куры, совсем без ног? Четырёхкрылые?» — И услышать в ответ вежливое:
— Шестикрылые они у нас. Мутанты.
Есть мне уже не хотелось. Я ждала лифта, уже зная, что выслушаю от начальника за опоздание («Та-аак. И пообедать успела, и в буфет успела, всё успела! А работа не волк, куда она денется, правда, Ир?»). И ругала самоё себя. В столовую не пошла, значит, не сильно голодная была. Можно было на улицу выйти, подышать свежим воздухом. Так нет, понесла меня нелёгкая в этот буфет. Простояла весь обед в очереди, обидела ни за что Мишку… Курица и есть!
Дубинка
Эта история случилась со мной в далёком 1994 году на Селигере, в лодочной «кругосветке». После целого дня пути (шли на четырёхвёсельных лодках, четыре человека в лодке, гребли парами: сорок минут гребём, сорок минут у руля «отдыхаем», а рулевые — на вёслах) мы встали лагерем на живописном берегу (на Селигере все берега живописные). Палатки поставили ближе к воде. Здесь же оборудовали кострище и «зону отдыха». Сразу за палатками начиналась обширная вересковая пустошь с редким кустарником. Когда дежурная лодка (кухонную повинность отбывали по очереди) занялась приготовлением ужина, солнце уже садилось — в эту самую пустошь.
Надо ли говорить о том, что мне немедленно захотелось оказаться там одной. Насладиться, так сказать, зрелищем, отвести душу, декламируя самой себе легендарный «Вересковый мёд» и воображая, как бьются о берег морские волны. Я потихоньку улизнула из лагеря и припустилась по пустоши бегом. Маневр удался — меня никто не преследовал (сказать точнее, за мной никто не увязался).
Я стояла посреди цветущего вереска (о котором читала в книгах и вот — впервые увидела на Селигере), задыхаясь от переполнявшего сердце восторга и не вполне понимая, где нахожусь: в России или на суровых берегах Альбиона. Земля была сиреневой от цветущего вереска, небо — розовым… Или оно тоже сиреневое? Цвета стремительно и неуловимо менялись — и вот уже небо отливало гранатово-красным, а вереск из сиреневого стал серо-лиловым.
Пока я размышляла, подбирая оттенкам названия, серый цвет сгустился, а лиловый сменился синим. Небо сделалось багровым, и весь этот ставший в одночасье неземным пейзаж занавесило алой невесомой органзой…
Наблюдая этот колдовской калейдоскоп, я заметила краем глаза какое-то движение. Осторожно оглянулась. О ужас! Позади кто-то полз по-пластунски, часто останавливаясь и замирая. Чтобы жертву не спугнуть, поняла я. Маньяк!
Маньяк между тем подползал всё ближе. Я стояла как вкопанная вместо того, чтобы бежать к палаткам. Всё равно не добегу. Не успею. Он ведь тоже умеет бегать, а лагерь наш далеко…
Тут пора сказать, что я была не понаслышке знакома с тхэквондо (отец мастер спорта, я единственный ребенок в семье, "не могу" и "не хочу" в расчёт не принимались). Потом я подросла и научилась отпираться. Тхэквондо было забыто, я серьёзно увлеклась музыкой. А вот мои ноги, как оказалось, ничего не забыли. После целого дня, проведенного в тесной лодке, им хотелось, мягко говоря, поразвлечься… Страх прошёл, и ко мне вернулась способность думать.