За что ж так не любят бедных москвичей? — думала я и обречённо шла в душевую, провожаемая ласковыми словами: «Дура ненормальная, идиотка безбашенная, знаешь, чем это кончится?»
Не кончается, продолжается, ничего так, нормальненько.
«Не ори, спокойно стой, чего зря глотку драть» — говорила я себе, стоя под ледяными струями с «выключенным звуком» (орать хотелось на всю душевую). После чего с чувством исполненного долга забиралась под два одеяла, выданных мне нашим завхозом (одеяла приехали вместе с нами, в автобусе — новенькие, пахнущие ткацкой фабрикой и шерстью, и ещё чем-то приятным, а может и не очень, но после ледяного душа запах одеял казался мне упоительным. Я проваливалась в сон, не успев донести голову до подушки, за что получала утром «нагоняй»: «Ну ты, Нинка, вообще. Мы полночи трепались, а ты как медведь в берлоге дрыхла, и как тебе не жарко под двумя одеялами…»
Горячий мир
Так прошла неделя. Девчата говорили мне, что я без царя в голове, я говорила им, что они лентяйки и поросята (лень дойти до душевой, лень вымыться). Впрочем, мы друг к другу привыкли и даже подружились (продолжая говорить своё). Ждали воскресенья, когда нас повезут в поселковую баню. В воскресенье в бане женский день (наших ребят, тьфу ты, мужчин, в баню повезут в субботу).
— Нин, ты хоть в бане была? В настоящей, русской, с парилкой?
Я что-то неразборчиво бурчу и киваю. Мне стыдно признаться, что — не была, я никогда не была в русской бане, в мои тридцать два это невероятно, но факт. Не довелось. В воскресенье — побываю.
Поселковая баня оказалась бревенчатым одноэтажным домом с крохотными окошками, белесыми от пара. В-вввв, вв! Отогреемся наконец, после ежедневного ударного труда на свежем октябрьском воздухе, холодной картошки, от которой мёрзли руки даже в перчатках, и до костей пронизывающего ветра , который нагло залезал под свитера и куртки «общаться». Девчата улыбаются, я тоже улыбаюсь, нам улыбается билетёрша, принимая от нас медяки (удовольствие стоило дешево, копейки, хотя недёшево мне обошлось… Не будем пока об этом).
Патара, ром тквэли?
— Нин, что ты всё моешься, типа грязная очень? Все давно в парилке, тебя ждут. Пошли уже, а?
Я отчего-то боюсь идти в эту самую парилку, не хочу, не пойду, мне и здесь хорошо. Но меня не слушают, настойчиво тащат за руку, и приходится идти. За несколько секунд в голове вспыхивает сразу несколько «сюжетов» — о том, как я семилетняя грохнулась в обморок от жары и духоты в столовой маленького южного городка, где отдыхала с мамой. Очнулась на улице и не поняла, почему я лежу на скамейке, а вокруг меня чужие люди.
— Патара, ром тквэли? (маленькая, что с тобой?)
Со мной ничего… кажется, ничего. Зачем меня сюда положили, зачем они все собрались вокруг? Сад арис чэми дада?! (где моя мама?!)
Я почти не понимаю, что мне говорят, язык не слушается и голова тяжелая, я с трудом вспоминаю, что сказать, чтобы маму позвали (она не видела, что со мной случилось, стояла в очереди за едой). Мне улыбаются, кивают головой, чьи-то руки поднимают меня и несут к маме… «Чвэн иковит тквэни дэда» (сейчас найдём твою маму)… Мне уже хорошо.
А однажды я потеряла сознание в электричке (поезд стоял двадцать минут, что-то там произошло на линии, а в вагоне духота, а я стояла…) — но не упала, чьи-то руки подхватили, удержали, обняли за плечи, вывели в тамбур — там легче дышать, и я пришла в себя. Стыд какой, свалилась как мешок. Правда, всего на пару минут. Придя в себя, я поблагодарила моего спасителя. Как оказалось, зря, потому что он радостно объявил на весь вагон: «Да что вы, это вам спасибо». Застрелиться! Потом была ещё пара таких случаев, и я наконец сообразила, что духота для меня — не айс.
А меня уже втолкнули в парную…
Белая органза
Белый туман, белый воздух (как же им дышать?) Полупрозрачный пар словно занавесь из органзы, сквозь которую проглядывают знакомые силуэты, слышатся знакомые голоса: «Нин, ты? Давай к нам!» — «Не хочу, я не хочу, я не привыкла…» —«Сейчас привыкнешь. Да чего ты боишься, тебе жар не нравится?» — «Ей душ ледяной нравится, как пингвину!»