Канцелярский клей (другого у меня не было), высыхая, стягивал бумагу в гармошку, текст вспухал, взбухал и перекашивался на сторону, как щека от зубной боли, рамочки получались кривыми (по черчению в школе у меня была «твёрдая тройка», поставленная из жалости). Увидев, во что превращается газета и представив реакцию проверяльщиков из парткома, мой начальник «принял меры»: договорился с художником о «выполнении работ», так что раз в две недели я относила газету Абрашину на оформление.
Оформление было восхитительно-безукоризненным, праздничные выпуски Фима… простите, Эфраим Натаниэлович снабжал красочными иллюстрациями, которые рисовал как настоящий художник. Впрочем, он и был художником-профессионалом. О том, как он докатился до нашего проектного института, я спросить не осмелилась. Наверное, так же как и я, профессиональный редактор. Который профессионально редактировал скучные научные труды с головоломными синтаксическими конструкциями (тема моего дипломного проекта, вот где я отыгралась на авторах, фактического материала было — бери не хочу!), протоколы партийных собраний, карикатурные по сути, и удручающе правильные инструкции по технике безопасности. Мечтая о настоящей работе… сколько там? Да восемь лет уже — мечтаю. Так пришлось. Больше меня нигде не ждали и не рады были видеть, по причине моего морального облика (вот интересно, о чём вы подумали? Не угадали. Неуступчивость, несговорчивость и категорический отказ от «предложений» положившего на меня глаз начальства (а глаз клали все и сразу, вот же чёрт, внешность такая) — вот причина моей загубленной карьеры и более чем скромной должности в проектном институте. А ведь могла бы… Да ни фига я не могла! Средневековое воспитание, не тот менталитет, и хватит об этом.
Так я о газете.
Самым сложным для меня было — выговорить без запинки художнический «псевдоним», дальше дело двигалось быстрее, но не так быстро, как мне хотелось. Художника приходилось уговаривать — выполнить работу, за которую ему платили деньги. И каждый раз он делал вид, что безумно занят, а я — явилась не запылилась. Могла бы сделать всё сама, руки-крюки. В дальнем углу мастерской я углядела свёрнутые в аккуратные рулоны газеты других отделов, у которых с руками была та же беда. И приободрилась.
— Что улыбаешься? Думаешь, раз красивая, так без очереди сделаю? Нет, деточка. Эфраим ко всем имеет уважение, ко всем. Таки я творческий человек, и нужно таки думать сначала головой, а уже потом думать руками. Над каждым номером, над каждым выпуском, над каждым макетом — головой, потом руками (Фима выставлял для обозрения измазанные по локти гуашью толстенькие ручки с присохшим к ладоням клеем и картинно растопыривал пальцы). Вас много, Эфраим Натаниэлович один, на весь Стройтранс. Да что я перед тобой распинаюсь, что ты в этом понимаешь… — спохватывался Ефим Натанович и милостиво позволял мне удалиться.
Происходило это так. Театрально вытянув руку и вдумчиво вглядываясь в потолок, художник небрежно ронял, словно отпуская приходящую прислугу: «Иди уже. Не стой тут. Мне работатаь надо. Эфраим сказал, Эфраим сделает. В понедельник приходи, заберёшь свою газету, спасибо не забудь сказать.
— Эфраим Натали… Натани… элович, побойтесь бога! В понедельник она уже висеть должна!
— Бога нет, есть партия. Ум, честь и совесть эпохи! — изрекал Эфраим На, та, ни, элович, по слогам быстрее выговоришь. И приходилось пережидать многоумную тираду — о том, что я комсомолка (сама знаю, а куда деваться, без комсомола меня бы в вуз не приняли, в десятом классе отец велел: «Вступай в комсомол, и без разговоров», я и вступила, других вариантов не было), что спорить я горазда (да я ещё не начинала даже…), спорить все горазды (согласна, все так все¸ зачем на личности переходить?)
Закруглялся Фима красиво и с достоинством:
— Для тебя с утра сделаю, так и быть. В понедельник приходи пораньше, успеешь, повесишь… Лавры огребёшь, премию получишь, за лучший выпуск. А работал Фима (иногда Эфраим забывался и путался в именах).
Лавры я «огребала» ещё те, премию получала как все, а работала не меньше Фимы.
— И дверь закрывай плотнее. Эфраим всегда всем нужен, ходите без конца, туда-сюда, сюда-обратно, а на дворе таки не лето.
Покинув гостеприимные художнические пенаты, я с наслаждением вдыхала уличный ледяной воздух — одуревшая от запаха растворителей и какого-то особого вонючего клея, коим художник клеил макеты, и им же наклеивал на ватманские листы отпечатанные в машбюро передовицы и прочую никем не читаемую хрень. После Фиминого домика воздух казался мне свежим, как в горах. Немного постояв и подышав, я приходила в себя и понимала, что вдыхаю выхлопы проезжающих по дороге машин и запах скошенной газонной травы. В голову услужливо лезли строчки: «Пряным запахом свежего сена обманул меня запах фосгена», я переставала дышать и торопливыми шагами направлялась к вестибюлю Стройтранса…