А под Новый год случилось чудо: мне «таки дали» премию, как сказал бы Ефим Натанович. Мой праздничный выпуск занял третье место на институтском конкурсе стенгазет (о конкурсе я не слышала, конкурсом наш начальник занимался). В парткоме, куда меня пригласили для награждения, мне «в торжественной обстановке» вручили… пять рублей!
Я стояла и разглядывала новенькую купюру, как людоед с острова Суматра разглядывал бы консервную банку. Пять рублей были неслыханным богатством. На них можно было прожить целую неделю, причём прожить нескромно, не отказывая себе ни в чём. Вспыхнув от смущения и от радости, я выслушала что-то там — «благодарим за отличную работу (А не пошли бы вы с вашей работой?) и надеемся на ваше участие в выпуске общеинститутской газеты (Раскатали губу, закатайте обратно)» — и на негнущихся ногах покинула парткомовскую «святая святых».
В спину мне сказали: «Художника не забудьте, это вам на двоих)».
Ха-ха. На двоих. Как делить-то будем? Мне отчего-то вспомнилась лиса Алиса, объегорившая своего дружка кота Базилио при делёжке пяти золотых: «Пять на два не делится? Значит, делим на пять, получается один. Держи свой золотой, всё честно».
Нет, один золотой… тьфу ты, один рубль отдавать неприлично. Дам ему два рубля, а себе оставлю трёшку.
На протянутые мной два рубля Эфраим Натаниэлович посмотрел как кошка на обглоданную хозяином кильку: с невысказанной обидой. Впрочем, с невысказанной — это скорее о кошке. Абрашин высказался коротко, не оставляя мне на трёшку надежд.
— Ты рублишки-то убери, себе оставь. Без моей картинки твоя газетка в урне бы лежала, а не в институтском фойе красовалась. И не дали бы тебе ни третье место, ни тридцать третье.
Эфраим Натаниэлович артистически длинно вздохнул, удивляясь моему непониманию ситуации и возмутительному неуважению. И моей непревзойдённой наглости, впрочем, простительной мне по молодости. Дальше был спектакль в трёх действиях, сыгранный одним актёром (я исполнила роль статиста).
Действие первое. Ефим Натанович тяжело поднялся со стула (возмущённым скрипом стул выразил своё согласие с хозяином).
Действие второе. Фима взял из моих безвольных рук трёшку (в советские времена бумажные деньги выпускались достоинством в один, три, пять, десять, двадцать пять, пятьдесят и сто рублей. У меня осталось несколько купюр, как исторические документы. Украинские гривны, кстати, я тоже оставила, много, удержавшись от желания обменять их на рубли. Греческие драхмы и лепты с изображением совы это тоже раритет. Но я таки надеюсь (как сказал бы Ефим Натанович), что Евросоюз развалится к чертям и всё вернётся на круги своя, и Греция обретёт былую независимость).
Действие третье. Менуэт для пожилого танцора. Поворот на сто восемьдесят градусов, спина прямая, взгляд в одну точку, оплывшая фигура, старые лоснящиеся брюки, мешковато сидящий пиджак — всё выражает снисходительное презрение. Эфраим Натаниэлович, по паспорту Ефим Натанович, в миру Фима Абрашин, вернулся на насиженное место, вальяжно уселся. И вопросительно на меня посмотрел. Я молча таращила глаза, осмысливая происходящее.
— Внучке шоколадку куплю, — снизошёл до объяснений Ефим. Она у меня сладкоежка (я, между прочим, тоже), дед подарочек принесёт, Розочка ай как обрадуется, ай как улыбнётся дедушке! Обнимет, поцелует и скажет что любит… — Ефим расплылся в улыбке, представляя, как его поцелуют за шоколадку. Розочка, как истинная дочь своего народа, с младых ногтей знает что почём, кого и за что надо целовать.
Я бы тоже обрадовалась. Шоколад я люблю горький. С орешками тоже неплохой. И батончики с начинкой люблю. Но с этим придётся повременить. У нас на иждивении бабушка, которой не платят пенсию, ни копейки, потому что трудовую она не заработала, а социальную по старости тогда ещё не платили). Выплаты за кооперативную квартиру ощутимо сказываются на бюджете, мама болеет малокровием, уже пять лет, и всё время на больничных, моя зарплата оставляет желать лучшего, моя танцевальная студия обходится недёшево… При этом мы традиционно отдыхаем на море каждый год, весь год скопидомничая и откладывая деньги на отпуск.