Тимке хотелось, чтобы скорей пришли гости, и он без конца выбегал в коридор. Сегодня на нём новенькие джинсы, которые нельзя пачкать, и вельветовая куртка с карманами, и новые сандалии. Мама сказала, что куртку надо снять, она для улицы. Тимка протестующее замотал головой: в куртке он выглядит как взрослый, а тётя Лиля придёт с семилетней Наденькой, в которую Тимка был давно и безнадёжно влюблён. Сегодня всё решится. Тимке исполнилось пять, между ними теперь всего два года, и пусть Надька не воображает. Сегодня он признается ей в любви, в стихах, и сердце длиннокосой принцессы растает, и она скажет ему: «Знаешь, Тим, я всегда хотела с тобой дружить!»
Бабушка не знала о Тимкиных планах, но тоже волновалась: Тимка прочитает гостям стишок, который он выучил с бабушкой. Он уже десять раз читал его маме и бабушке, а сегодня прочтёт гостям. Гости будут в восторге.
Здесь пора уже сказать, что четырёхлетний Тимка читал стихи так, что удивлялась даже воспитательница в садике: без запинки, с выражением и артикуляцией диктора новостного канала — быстро и отчетливо произнося каждое слово. Инка с Варварой Петровной гордились Тимкиным талантом и верили: гости будут ошеломлены.
Так и случилось. Тёти Лилина дочка Наденька подарила Тиму шарманку, которая сама играла музыку, и поцеловала его в щёку, и Тимка зарделся от удовольствия. Гости тоже привезли целую гору подарков, отведали всего понемногу с праздничного стола, похвалили хозяек, удивились, как вырос Тимка, и не скажешь, что ему пять лет — смело можно дать все шесть!
Растроганный Тимка влез на табурет, принесенный бабушкой с кухни, и сияя от гордости, выдал притихшим гостям такое, что мужчины приросли к стульям, их жёны дружно покраснели и опустили глаза, словно в чём-то провинились, а тётя Лиля крепко взяла Наденьку за руку и невзирая на её протесты, потащила к дверям со словами «Да чтоб я ещё раз… Да никогда! Нога моя в ваш дом не ступит!»
Варваре Петровне сделалось дурно, и кто-то из гостей бестолково шарил в буфете, громыхая чашками и громко вопрошая: «Да где ж они, капли эти треклятые? Аа-а, нашёл, сейчас… Варенька, ты держись только, не умирай… Дайте же кто-нибудь стакан, мать вашу! Сколько капать-то?»
Таких солёных куплетов не пели даже у них в деревне, а уж там-то хватало мастеров «оригинального жанра». Именинный стишок заставил покраснеть даже видавших виды железнодорожников… Матерщина была отборной (неудобопроизносимой, площадной, отменной, лихой, кабацкой, выворачивающей селезёнки) и посвящалась грубой плотской любви (пошлой, циничной, бесстыдной, непристойной, сальной, непотребной) в самых несдержанных (необузданных, вспыльчивых, срамных) проявлениях…
Находчивый Тимка переделал стишок и вместо обычного для данного жанра, всем известного обращения к женщине вставил имя Наденьки.
Инка сидела с красными щеками и обмахивалась тарелкой (больше ничего не попалось под руку), Варваре Петровне после лошадиной дозы сердечного, щедро накапанного в рюмку одним из гостей, стало легче, и к ней вернулся дар речи.
— Что ж ты делаешь, паскудник ты этакий! Что ж ты мать с бабкой позоришь, на весь стол, на весь свет! Лилька-змея теперь всем соседям расскажет, как ты Надьку её приложил… Она ж тебе нравилась, за что ж ты её так? Разве мы с тобой это святотатство разучивали?! Отвечай, дрянь такая! Этому тебя бабушка учила? Этому? Этому? (вопросы сопровождались подзатыльниками).
Именинник безутешно ревел, выговаривая между всхлипами (и между затрещинами): «Не-е-ет, не-е-ет, бабонька, не ты учила, не ты! Не на-а-адо!»
Варвара Петровна устало опустилась на стул и без всякой надежды спросила:
— Кто ж тебя научил? Где ж такое выучил?
— Я в садике выучил! — похвастался Тимка и несмело улыбнулся гостям.
Мужики очнулись, подтолкнули своих жён под локти, и застолье взорвалось дружными аплодисментами. Тимка смотрел и радовался, и не понимал, почему мама вытирает слёзы. Он так старался, так хорошо читал! А завтра Наденьке прочитает ещё раз, а то её теть Лиля увела, и Наденька не слышала конец.