…В дверь кабинета робко постучали. Хотя обычно дверь распахивали настежь, напористо здоровались и с порога обрушивали на мою голову все мыслимые и немыслимые обвинения – в государственной политике, вымогательстве врачей, хамстве продавцов, непорядочности соседей и нерадивой работе дворника, который плохо метёт. Выплеснув недовольство, приступали к делу: «Милочка, я зачем пришла-то… забыла уже… А-аа, вот! Ты мне пенсию распиши на бумажке, сколько мне положено за тыл, сколько за телефон, правильно ли платят, не обманывают ли.…» Обречённо улыбаясь, я «расписывала», объясняла, успокаивала… И вздыхала, когда за посетительницей закрывалась дверь.
И теперь удивлялась – вежливому стуку.
В кабинет вошла девочка лет девяти, с лучистыми глазами, чистым высоким лбом и нежно-розовым личиком. Вьющиеся светлые волосы, милая улыбка, ямочки на щеках. Еврейские дети похожи на ангелов. А может, это они и есть? Может, красивые дети это некая компенсация свыше — народу, которому выпало столько пережить…
Ангела держала за руку женщина. В глазах девочки блестело любопытство, в глазах матери блестели слёзы. За пособием на похороны пришли, подумала я — и ошиблась. Женщина нервно мяла в руках документы, словно решая, остаться или уйти. И молчала. Так же молча я указала ей на стул и забрала из её рук справки. Пенсионное удостоверение, паспорт, нотариальная доверенность. Заявление о снятии с пенсионного учёта было написано в свободной форме: «Прошу не выплачивать больше пенсию моей матери Пейсоченко Нелли Эммануиловне в связи с выездом на постоянное место жительства в США, штат Небраска».
Я привычно затараторила, что — зачем же отказываться, получайте на здоровье! Кроме того, при везде вашей маме выплатят пенсию за шесть месяцев вперёд, согласно Положению от 08.07.2002 № 510. Правда, выплата в рублях и без последующего перерасчёта, но до сих пор никто не отказывался. Вы только сберкнижку пока не закрывайте…
— Уже закрыла. И квартиру продала. У нас самолёт через десять дней, всей семьёй уезжаем, муж, дочка и мама. Она не хочет уезжать, плачет, но как она будет здесь одна, ведь никого не осталось, никого! Понимаете?
Её голос был виолончельно глубоким и виолончельно же вибрировал. Она говорила безэмоционально, старалась казаться спокойной, а ей хотелось плакать.
— Что вы такое говорите? Вам же плакать хочется! (господи, что я такое говорю! Нельзя! Вести «душевные» беседы нам нельзя, как и поддерживать разговоры на политические темы. Но ведь она говорит не о политике, она – о своей маме...) Знаете, что? Вы посидите, подумайте, а я кофе сварю. Вы к кофе как относитесь? Любите? Ты будешь? — повернулась я к девочке. Потому что не могла больше смотреть – в эти глаза, полные отчаянья и боли.
Ангел вежливо улыбнулся и вопросительно уставился на мать: «Ма, можно? Я пить хочу».
— Ой, да что вы, не надо! В холле вода есть, в кулере, и стаканы. Мы водички попьём…
Родительские железные наставления и нотации были забыты. Женька, которого я когда-то любила и который любил меня, но его мама запретила на мне жениться (я сначала не поняла, зачем ей понадобился мой паспорт, поняла лишь когда увидела в её глазах отказ: не наша. Не своя. Я всем не своя, так уж вышло) – Женька был тоже прощён и забыт. Я налила в кофеварку воды и принялась уговаривать, объяснять, предлагать… Одним словом, работать. Не знаю, зачем я это делала: отказ оформить гораздо проще и быстрее, чем шестимесячную выплату и пенсию «нерезиденту».
— Послушайте! Найдите кого-нибудь из знакомых, кому можно оставить доверенность, они будут получать мамину пенсию и вам посылать, через банк, и себе оставлять немного, за беспокойство. Все так делают. Зачем же от пенсии отказываться, ваша мама её заработала, а вы…
— Нет у нас знакомых, все умерли. Никого не осталось.
— Тогда соседей попросите, соседи-то есть у вас? Были, то есть…
Женщина покачала головой.
— Некого просить. У нас никого не осталось. Оформляйте отказ. Маме в Небраске пособие назначат, а если пенсию оставить, тогда там не будут платить.
(Вот же чёртовы американцы, всё у них не по-человечески, подумала я. Убедить меня в обратном сложно, Соединённые Штаты никогда не вызывали у меня симпатии).
— Как же вы там жить будете, в чужой земле, среди чужих обычаев… (Что я говорю, ведь нельзя же!)
— Там никто не назовёт мою дочь жидовкой, — чуть слышно ответила женщина.