— Морген, — холодно выплюнула она.
Максим пробормотал что-то в ответ и сосредоточился на еде — как на интересной книге, которую хочется дочитать до конца. Особенно рассиживаться было некогда, человечек от Сигова зайдет ровно в десять. При слове «человечек» Максу представлялась фигурка из детского конструктора, о котором он безрезультатно мечтал с третьего по пятый класс.
Коридоры в гостинице были устланы мягкими ковровыми дорожками, ворующими звук шагов. Макс шел, помахивая пакетом с булочками.
Под дверью соседнего номера лежал белый длинный конверт. Наполовину — в коридоре, наполовину — в комнате смеха.
Комната смеха молчала, как приличная.
Мы, из будущего, можем подтвердить — ни до, ни после описываемых событий у Максима Перова не было желания влезть в чужие дела или присвоить чьи-то тайны. Первый и последний раз случился в тот самый день. Макс наклонился и потянул конверт к себе. В этот самый момент дверь номера напротив открылась и Максим увидел давешнего господина при полном параде — в костюме, очках и длинном шарфе.
— Морген, — сказал господин в шарфе. — Максим Перофф?
— Да.
Господин указывал пальцем на конверт и ободряюще ухмылялся.
Макс перевернул конверт и увидел на нем свое имя.
— Это же не моя комната! — крикнул он господину, но тот уже закрыл дверь.
Максим разорвал конверт поверху — так всегда делала Наташка, вскрывая почту. Внутри лежал листок бумаги с адресом, а вместо подписи был нарисован маленький кривой человечек.
Сегодня вахту администратора нес пожилой мужчина в монокле и с усами — словно сбежал с цирковой афиши. Макс положил перед ним листок с адресом, и циркач быстро начертил на карте города угловатую чернильную линию — не слишком, впрочем, длинную и запутанную. Карты Перов обожал с детства — умел их читать, не переворачивая, чем восхищал девчонок в турпоходах. И эту цветную схему Зюрика, разделенную голубой лентой, где плавали, словно мелкие айсберги, белые буквы L — i — m — m — a — t, он видел как реальный город — с домами, углами и пешеходами. Цюрихское озеро, длинное и узкое на карте, было похоже на кривую улыбку.
Макс шел на встречу с человечком, думая о том, почему тот не стал ему звонить, а подсунул письмо под чужую дверь?
Церковь, куда привела чернильная дорога, была украшена не по-протестантски богато — на шпиле сидел флюгерный петушок, словно бы насаженный на шампур. Барельефный святой смотрел на Макса с невыразимой, а точнее — именно что с хорошо выраженной тоской. По каменным мятым ступеням Перов поднялся к тоскующему святому и, раз такое дело, зашел в храм. Там было холодно и пусто. Ощетиненные трубы орга́на прицеливались, точно артиллерийские дула. Витражная розетка походила на стекло калейдоскопа. Всё на свете похоже на что-то еще на свете — Перов давно это понял.
Макс обошел церковь по часовой стрелке, посидел под прицелом орга́на, потом снова вышел на улицу. Святой тосковал. В ледяной воде фонтана плавали голубиные перья.
— Максим?
Девушка. Полноватая, словно бы выросла из своей одежды. Первое, что бросилось в глаза Максу, — четко обтянутое тесными брюками межножье, превратившееся в букву W. Под свитером — тоже буква, на сей раз русская Ф. Эту девушку можно было читать, как книгу!
Швейцарке, похоже, нравился пристальный взгляд Перова.
— Меня зовут Майя.
Она говорила почти без акцента, чуть-чуть — и можно поверить, что русская.
— Ну так я же славистка, — объяснила Майя. — Я училась в Москве, занималась таким поэтом, как Хлебников. Вы знаете Хлебникова?
Начала декламировать:
— Ну как?
Максим так страстно пожал плечами, будто хотел достать ими до ушей. Сказать было нечего. Майя молчала, не теряя надежды, но когда поняла, что ничего не дождется, махнула рукой куда-то за церковь.
— Пошли! Тут рядом есть одно кафе.
Кафе было не одно, но Майя (и как, интересно, Сигову могло прийти в голову назвать ее «человечком»?) решительно шла в самое дальнее. На фризе улыбались каменные лица, внутри уютно плевалась кофеварка.