Максим сел за стол напротив Майи, окно было цветное, витражное, как в церкви.
Девушка сделала заказ — «цвай кафе» и так тряханула волосами, что Максим зажмурился. Хотя и сидел от нее на расстоянии.
— Я должен забрать у вас деньги.
— Не так быстро, — улыбнулась Майя. — Я не успела получить всю сумму, в банке ограничение. Алексею Ивановичу нужно было предупредить меня заранее. А от него звонили только вчера. Я выдам вам половину под расписку, а остальное — завтра вечером.
— Но у меня самолет…
— Я закажу вам другой билет.
— Хорошо, — согласился Макс.
— Я могу вам еще чем-то помочь? — спросила Майя, когда они выпили — Макс в полглотка, славистка — медленно, растягивая по капельке, — горький кофе, похожий с виду на жидкий гудрон. Чувствовалось, что Хлебников встал между ними навсегда — как непреодолимое препятствие. Максим решил убрать поэта с дороги и пальнул наугад:
— А чем вы еще занимались в университете? Кроме стихов?
Попал.
Майя улыбнулась — зубки у нее были красивые, белые и не напоминали ни о каких буквах.
— Ой, ну я еще писала одну интересную работу — прозопопея у Есенина.
Перов понимающе улыбнулся. К счастью, на этом самом месте Майя вышла в туалет, и, глядя на ее тюленьи формы, обтянутые брюками, Перов подобрал значение для слова «прозопопея». Попея у славистки была не прозаическая, а вполне себе впечатляющая.
Вернувшись, девушка бросила на стол пару монет, а потом хлопнула себя по лбу:
— Ах да!
И вынула из сумки объемный картонный пакет.
— Пересчитайте.
— Ну не здесь же!
— А где?
— Пойдемте ко мне в гостиницу.
Майя посмотрела на Перова в упор. Было в ее взгляде что-то опасное и в то же время жалкое. Левой рукой она пыталась незаметно расстегнуть пуговицу на поясе брюк — чтобы не впивались в живот, по всей видимости.
Когда заговорила снова, голос у нее был охрипший.
Архип осип, Осип охрип, подумал Максим.
— Что ж… если вы настаиваете.
Сигов строго велел ему пересчитать все деньги, до последнего доллара.
Славистка положила пакет обратно в сумку и снова тряхнула волосами — будто опустила занавес.
По дороге в гостиницу она беспощадно болтала — и напомнила Максу турбовинтовой Ил-62, который, по рассказам туристов, беспощадно тарахтел, пока летел до Кипра шесть с половиной часов с посадкой в Астрахани. От коротенькой прогулки с Майей конь устал больше, чем от целого рабочего дня. Даже каменный святой, и тот смотрел ему вслед с сочувствием. Но когда до «Адлера» оставалось всего ничего, Майя вдруг вскрикнула и схватила Макса за руку.
— Гук маль! Та афиша, видите? Выставка! Искусство душевнобольных! Это так интересно, вы будете в восторге. Это так близко русским! Я приглашаю.
И потянула его в какой-то узкий переулок, напомнивший Максиму щель за пианино, стоявшим дома. Туда однажды провалилась родительская свадебная фотография в рамке из металлических шариков — да так и осталась там. Макс пытался вытащить ее хоккейной клюшкой, но рамка, словно живая и раненая, отползала от него всё дальше и дальше. Мама сказала, пусть лежит там хоть до второго пришествия морковкина заговенья.
Майя вдруг замолчала, но руку его так и не выпустила, хотя они с трудом помещались в этом переулке — швейцарка была все-таки слишком уж тучной.
Афиша мелькнула впереди еще раз, словно указатель, — и вот Майя уже ведет его на второй этаж нового здания, которое очень старалось выглядеть старым. Максим вертел головой, пока Майя покупала билеты и болтала по-немецки с кассиршей. Немецкий язык был похож на шум трещоток и шипение масла на сковородке. Бедный Перов опять хотел есть — но на обед сегодня было искусство.
«Съел молодец тридцать три пирога с пирогом, да все с творогом», — думал Максим. Будто командир поверженного войска, он с тоской обвел взором поле боя, тесно завешанное картинами — все они были в мясистой, красно-розовой гамме. И назвать их картинами было, честно сказать, сложно — похожи скорее на детские каляки-маляки, которые рисовала Наташкина племянница. Выбросить — жаль, но и хранить в таком количестве длиннорылых принцесс и лошадей, похожих на кроликов, у Наташки тоже не получалось. На работе они переворачивали принцесс рылом вниз и выкладывали на них бутерброды — две золотые шпротины лежат «валетом» на кусочке черного хлеба, крохотный фейерверк укропа, лимон. Наташка деликатно выплевывала горькие косточки в ладошку.