— Это работы Элоизы, — объяснила Майя. Она так жадно смотрела на картины, что Максим совсем загрустил. И всё же слышал какой-то частью слуха, что Элоиза — знаменитая шизофреничка, ее работы всерьез выставляются, и смеяться над ними может только совсем неразвитый зритель.
Максиму Перову нравилось творчество художников-передвижников, а мама любила импрессионистов. Красно-розовые рисунки Элоизы, вероятно, смогли бы заинтересовать Олега Игоревича, но его здесь не было. А Макс видел в них только отражение своего старого страха — безумия.
Почти в каждом рисунке Элоиза изображала обнаженную женскую грудь — она у нее всегда получалась похожей на пончики с кремом. Или на совиную морду. Макс подумал, что в детстве художницу, возможно, напугала обнаженная женская грудь — но делиться мыслями с Майей не стал. Она застывала подолгу перед каждым рисунком, мучение всё длилось. В конце концов швейцарка насмотрелась на эти рисунки и сама стала красной, как будто сошла с одного из них. В галерее было очень жарко.
— Пойдемте, — неохотно сказала Майя. — После таких сильных визуальных переживаний я не всегда могу говорить. Простите.
Через десять минут они уже сворачивали с набережной к «Адлеру». Из ресторана несся веселый, похожий на лай женский хохот. Максим тут же вспомнил свою беду:
— Майя, вы можете поговорить с администратором? В номере рядом со мной кто-то смеется всю ночь.
— Конечно, я поговорю. Можете не волноваться об этом.
Она действительно принялась беседовать с администратором — теперь на смену заступил блондин с осветленной, как носили лет пять назад, челкой. Блондин сосредоточенно хмурился, слушая Майю, а Максим в изначальном смысле слова немцем сидел на диванчике, разглядывая картину в раме. Там был изображен конь чистых кровей и пышных статей. Каждый мускул был прорисован художником так любовно, что картина могла сойти за учебное пособие для ветеринаров.
— На йа, можно идти в номер.
— А что он сказал?
— Сказал, что рядом с вами никто не живет. Там темная комната, кладовка, которую открывают очень редко.
— Но там смеются!
— Максим, вы впервые за границей, и сразу — в Швейцарии. Я думаю, вы слегка возбудились из-за этого.
Или она не слишком хорошо знала русский, или, напротив, знала его слишком хорошо.
— То есть комнату мне не поменяют?
— Сейчас я поднимусь вместе с вами, и мы послушаем, кто и как там смеется. А потом примем решение, гут?
Она уговаривала его как маленького. Даже за руку зачем-то взяла. Ладонь мягкая и белая, словно булочка. Булочки! В номере у него лежит сокровище — пакет, набитый утренними лакомствами. Макс поспешно вызвал лифт, он тут же явился, узенький, как девочка. Пока они ехали, Перов вынужденно разглядывал Майину прозопопею, размышляя о том, что, если она подпрыгнет, лифт совершенно точно остановится. И они застрянут.
Но девочка-лифт остановилась на нужном этаже, и Макс и Майя ступили на красную, в гамме Элоизы, ковровую дорожку.
Там опять было тихо. Майя показала пальцем на дверь комнаты смеха — Максим кивнул, что да, та самая. Ему вдруг стало ясно, что никаких звуков они сегодня не услышат. Майя решительно постучала в дверь — но открылась другая, 15-й номер. Кружевная дамочка, наряженная сегодня в тяжелый твидовый пиджак, нахмурилась при виде Майи, но всё равно кивнула и поздоровалась:
— Халло.
Максим вспомнил, как в детстве играл с девчонками в «Стоп, хали-хало». Девчонки почти всегда уговаривали его, хотя ему самому эта игра казалась глупой. Такой уж он был — делал даже то, что не нравилось, если хорошо попросят.
Опять шипело масло немецких слов, Майя и соседка говорили так долго, что Макс заскучал. Он открыл дверь и ахнул — пакет, на который он так рассчитывал, был пуст и валялся на полу. На столе грустно блестела бутылка водки, недопитая со вчерашнего дня.
Майя вошла следом, улыбнулась. У нее была привычка — Макс заметил это еще в кафе — прижимать пальцами ушные мочки. Она проверяла, на месте ли сережки, но выглядело это так, будто Майя приводит в действие какой-то сложный механизм.
— Соседка говорит, что здесь никого не было, что никакого смеха она не слышала и что ты — странный.
На этих словах швейцарка еще раз улыбнулась. И расстегнула кофточку.
— Я бы выпила, — призналась она. — У тебя там водка, да?
Максим вытащил из сумки то, что осталось от колбасы. Наливая водку, он вдруг вспомнил, как Мишган Кердаков однажды следил в «Эркере» за розливом ликера. Ликер распределял по рюмкам бережливый Петрович. Был женский день, Восьмое марта.