Голосам на Адиных пластинках повезло больше. Она слушала их по кругу (и на «круге» — старом папином вертаке). Железный голос Пиаф — слушаешь и чувствуешь себя так, словно лизнула батарейку. Мистингетт дерзко не то пела, не то выкрикивала, что она парижская девчонка, gosse de Paris. (Что скажешь — повезло.) У Мирей Матьё на фото — несомненно, деревянная прическа. Ада научилась любить их всех — Паташу, Марка и Андре, Жюльет Греко, Люсьен Делиль. И, конечно, Адамо, Мориса Шевалье, Ива Монтана… Екатеринбург в те годы утопал в белых розах ласковых мальчиков, но Ада даже не знала точно, как эти мальчики называются. Ей всё равно было, модно или немодно, — главное, чтобы про Париж. «О, Пари!» Хотите пари, что уеду в Пари?
Впрочем, певицу Мари Лафоре Ада полюбила за другое — под мелодию из советского «Прогноза погоды» она очень убедительно жаловалась на несчастную любовь. Верилось после первого куплета. Маншестер э Ливерпуль… Мари Лафоре волновалась, боятся ли зимы белые корабли, а Ада волновалась, дождется ли ее Париж, и как примет? Объятьями или проклятьями?
Всё получилось быстрее, чем она думала. Вообще, если оглянуться и вспомнить, всё и всегда получается быстрее.
Но прежде Парижа была поездка на улицу Дружининскую.
На улице Дружининской
Олень в очередной раз с кем-то познакомилась. Два мальчика, на вид — совершенно бестолковые. Мальчики Аду вообще не слишком интересовали, а ее несчастная любовь, о которой знает одна только Мари Лафоре, — о, это был взрослый мужчина. Даже фрагментами седой. Он честно признался, что любит взрослых женщин, но при этом побывал однажды у Ады в гостях — еще в десятом классе. Схватил учебник по алгебре, жадно перелистывал. Что там интересного, в алгебре?
— Не верится, что я уже так стар, — сказала несчастная любовь и ушла, бросив учебник в угол так, что книжка встала на страницы, как на ноги. Ада хотела покончить с собой, но передумала — впереди были экзамены, а покончить с собой никогда не поздно. Несчастную любовь она встретила буквально через день на концерте одной знакомой группы — там он не столько слушал музыку, сколько обнимался с высокой и безусловно взрослой женщиной в очках, похожей на карикатурную секретаршу.
Отныне Ада решила, что будет любить один только Париж. А те мальчики — это всё Олень придумала.
Одного звали Алеша, второго — Сережа. В те годы так звали почти всех мальчиков, за редкими исключениями в виде какого-нибудь Антона или Игоря. Сережа не имел шансов на продолжение знакомства — Олени он приходился ровно до того места, где начинается бретелька лифчика, Аду же, как было сказано, вообще не интересовали люди такого возраста, не то что роста. Алеша был красивый большеглазый теленок, к тому же высокий. Олень ему приходилась макушкой до того места, где у него могла бы начаться бретелька от лифчика, но, разумеется, ничего такого у него там не начиналось. Не те времена.
И вот Олень начала бомбить Аду просьбами: ну давай съездим в гости к Алеше, он приглашал! Ада отрубила — съезди одна. Но Олень опасалась одна. Теленок он, конечно, теленок, но она была девушка всесторонне осторожная. Поэтому продолжала ныть, припоминать какие-то истории, когда она выручала Адку, а теперь ее черед — и вообще, нечего сидеть целыми днями одной и слушать какую-то плесень.
Чтобы она отстала, Ада согласилась. На «плесень» решила не обижаться, припомнить до удобного случая.
Поехали.
Алеша записал адрес на листочке, но не объяснил, как добираться, а телефона у мальчика не было. Улица Дружининская, дом какой-то, квартира такая же. Решили поймать тачку. Олень вдруг вспомнила, что, если таксисту показать козу из пальцев, он решит, что люди на обочине просят продать им водку. Долго смеялись, потом ловили тачку — но не «козой», просто махали рукой, как две королевишны на трапе.