— Год Крысы был жестоким и грубым. Длительные отношения с вашим парнем порвались. Ваш бизнес в Нью-Йорке потерпел крах. Вы вернулись домой и увидели, как ваш брат погиб. Ваши родители расстались. А теперь погиб ваш отец и сами вы серьезно ранены.
Викки смотрела сквозь него.
— Я что-нибудь упустил? — спросил доктор, явно провоцируя ее реакцию.
— Да. Переворот сводит меня с ума. Пять месяцев спустя после этого дня мы с вами, может, будем продолжать этот разговор в Монголии.
— Вы верите в это?
— Чей паспорт у васна руках?
— Я надеюсь на счастливый отдых на пенсии здесь, на острове Ламма.
— Но все же, чей у вас паспорт — просто на тот случай, если кто-нибудь из китайских бюрократов объявит остров Ламма трудовой колонией?
— Канадский, — ответил он. — Просто потому, что у меня там брат, это кажется мне благоразумным…
— Тогда вы согласитесь, что я, ответственная за судьбу семейного торгового хана, не могу не сходить с ума по поводу того, как не сойти с ума от талантов вершителей переворота.
— Вы подменяете сущность и начало вопроса. Вопрос был: почему от всего случившегося вы не выплакиваете себе глаза?
— Я не плакса, — сказала Викки легко. — Мой отец не одобрял это, и мама тоже. А раз это не одобрялось, это никому не было нужно. Вот я и не плакала.
— Плач — здоровое облегчение боли.
— Но это ничего не меняет.
— Что же тогда делать?
— Идти вперед, — сказала она твердо.
— Виктория, вы беспокоите меня. Это неестественно — не реагировать на такие катастрофические события.
Викки пожала плечами:
— Что вы хотите, чтобы я делала? Сломалась? Я не могу сломаться. Каждое несчастье, о котором вы говорили, — это лишняя причина идти вперед. Кто, черт возьми, будет заниматься делами моей семьи, если не я? Мой умерший брат? Мой умерший отец? Моя пьющая мать? Вы забыли упомянуть о ее беде, между прочим. Кто? Я, больше некому!
— Ваш брат Питер.
— Питер не сможет. Это разговор не для передачи дальше, между прочим, юные леди, — добавила она, строго взглянув в сторону широко раскрывших глаза дочерей Фионы.
— Да, тетя Викки.
— Да, тетя Викки.
— Я имела в виду и вас, док.
— Конечно, — сказал он натянуго. — Я ваш врач.
— Ненадолго, — усмехнулась она. — Мой терапевтзаверил, что меня выпишут со дня на день.
— Это еще более веская причина, чтобы надавить на вас, Виктория. Вы не должны уйти отсюда в броне из льда.
— Это — моя шотландская кровь, — парировала она, ища взглядом поддержки у Фионы. Но Фиона опустила глаза.
— Спасибо, я лечил многих шотландцев, — сказал доктор. — Не морочьте мне голову этой этнической чепухой.
— Я и не пытаюсь морочить вам голову, но ваши пять минут вышли, а моя боль вернулась. И мне в самом деле нужно возвращаться к работе, прежде чем эти каэнэровские бюрократы украдут наш хан.
Доктор встал в нерешительности:
— Мы продолжим нашу беседу на будущей неделе?
Викки колебалась. Ее воспоминания были настолько яркими и мучительными, что две недели назад она думала, что боль убьет ее. Она посещала ее ежедневно, и бывали времена, когда Викки ходила туда-сюда по холлу больницы, словно хотела уйти от этой боли.
— Меня здесь не будет на будущей неделе.
— Я мог бы вам позвонить в офис, если вы заняты.
— А как насчет китайского Нового года?
— Я могу воспользоваться праздничными выходными. Я слишком стар, чтобы много есть.
— Вы зайдете в мой офис?
Фиона неожиданно подалась в сторону Викки. Мучительная нота закралась в ее голос. Это была почти мольба.
— Может быть, я напишу статью о вашем случае, когда удалюсь на остров Ламма.
Викки улыбнулась:
— Спасибо. Но как бы там ни было, мы увидимся на будущей неделе. Кун хай фэт чой!
— Счастья и богатства вам тоже, дочь тайпана.
— Не беспокойтесь так. Со мной все хорошо.
— Когда чтение завещания вашего отца?
— В следующий понедельник.
— Позвоните, если будете нуждаться во мне.
Он остановился у дверей, чтобы понюхать розы.
— Кто ваш тайный обожатель?
— Я не знаю. Может, Альфред Цин. Возьмите себе цветы, доктор. До свидания.
Каждый день появлялись три дюжины красных роз с карточкой, на которой красовался китайский иероглиф, обозначающий любовь.