— Поехали в деревню Вэроми, — неожиданно предложила я. — Вдруг там найдем что-нибудь.
Сев в маленький красный примвер Фэи, мы помчались через центральную площадь Хардирона, через район Золотых фонарей, что тянулся вдоль реки Врады к Заречью и далее за город. Деревня Вэроми находилась в лесной лощине. Пролетая над обгоревшими домами, и полуразвалившейся церковью, я узнала в большом разрушенном кирпичном здании, абсолютно без крыши и с выбитыми окнами, по краям черными от сажи, старый целительский корпус, в котором прежде начинала работать моя мама. Я вспомнила, что дальше по центральной улице раньше находилась кожевенная мастерская. Но из окна Фэеного примвера не смогла ее найти. Это здание было деревянным и, наверное, во время пожара сгорело дотла. Я блуждала глазами по обугленным стенам домов, пытаясь различить, кому они принадлежали прежде. Вот дом семьи Кортри, там — семьи Ферелли, этот — Мериды Гослинг — доброй старушки, которая всегда угощала ребятишек конфетами. Здесь жил Патриций Хавис, или, как мы его называли в детстве, мистер Хавис — учитель начальных классов в местной школе, которая безглазо пялилась на меня своими черными обгорелыми оконными проемами. Напротив некогда был дом семьи Манерсов. Мистер Манерс работал в кожевенной мастерской, его жена была помощницей целителя и работала с моей мамой. А их дочь Агата была моей лучшей подругой. Мы вместе учились в младшей школе. И хоть далее поступили в разные учебные заведения: я на целителя, а она на правозащитника, и в огромной столице редко виделись, но наша дружба осталась нерушимой. И каждые выходные мы приезжали навещать свои семьи и, заходя друг к дружке в гости, весело болтали, делилась секретами или ходили гулять по деревне и по лесу. После пожара я не знала, жива ли она, потому что мои миражи до нее не доходили. А квартирная хозяйка, у которой подруга снимала комнату в Хардироне, ничего про нее сказать не могла.
Мы с Фэей приземлились недалеко от того места, где раньше был мой дом. Мне в кроссовках было удобнее карабкаться по заросшим травой развалинам, чем Фэе в ее изящных туфельках. Я зашла в то, что осталось от моего дома. Переходя из комнаты в комнату, я вспоминала ту обстановку, которая здесь была прежде.
Остановившись в гостиной, передо мной, словно призраки пробежали образы веселящихся братьев. Вон Тилс опять что-то стащил из комнаты-лаборатории старшего Коригана. А тот угрожая братцу расправой, если он не отдаст недавно изобретённый «улавливатель звуков», бежит за ним, пытаясь уцепить его за что-нибудь. Но пронырливый Тилс как обычно, забежав к папе в кабинет, прячется среди полок с экспонатами. Невесомая полупрозрачная мимо меня прошла мама с ложкой в руках. На ее уже большом круглом животе смешно повязан фартук. Мама точно знает, что у нее родиться мальчик и ему уже приготовлено имя Тилсан. Она ищет по дому дочку-подростка, чтобы та помогла ей на кухне приготовить для «мужчин» обед. Но кудрявая девчушка сидит в кабинете отца с толстой книжкой в руках и делает вид, что ее нет. Это я. Мне 13 лет. В кабинет входит отец и строго отчитывает меня за то, что не помогаю матери. Я с трудом расстаюсь с интересной книгой и обреченно бреду на кухню. Образы прошлого развеиваются и комнаты с красивыми гобеленами на стенах и мебель исчезают, превращаются в черные головешки.
Проглотив слезы, я прошла к маленькому чулану, который находился под лестницей. В нем у меня в детстве был тайник: поднималась одна плашка в паркете, и в углублении пола я прятала разные богатства. Только лестница сгорела, упала балка с потолка. Я разгребла обгорелые деревяшки. Пола тоже нет. Но среди пепла я нащупала металлическую коробочку из-под конфет. Обтерев ее носовым платком, еле открыла крышку (от огня она деформировалась). Внутри лежала маленькая книжечка со стихами, которые я сама сочиняла в 13–15 лет, сломанная мамина брошь в виде снежинки, которую она хотела выкинуть, потому что застежки не было. Но я сохранила ее, так как белые фианиты были все на месте. И изображение студента, которого я зафиксировала однажды, ожидая отца в институте, где он читал лекции. Папа подарил мне маг-отображатель на мое пятнадцатилетие, и я как сумасшедшая снимала все вокруг. Я вытерла слезы и замерла с фотографией в руке. Сердце в груди сделало кульбит. На ней был 18-летний Марун такой же взъерошенный и необыкновенно красивый! Папин любимый ученик, как он тогда признался. Хотя отец старался не выделять любимчиков из своих студентов. Но не смог устоять перед юным дарованием. Выходит, Марун не только мое внимание привлек ещё в юности! Я спрятала фотку себе в карман, а записную книжку и брошь убрала в коробочку.