К руке, опущенной по локоть в воду, печально прикасается сонная рыба и я выдергиваю руку.
А это уже не рука.
Это серебряная щупальца речного рака.
Капли воды блестят при лунном свете, стекают вниз сквозь закатанный рукав к подмышкам, а потом разливаются по всему телу холодными чешуйками. И я превращаюсь в русалку с рачьей щупальцей.
И ныряю в теплую летнюю воду Днепра. Плыву по фарватеру к родному пляжу, прорываюсь сквозь водоросли, уплываю от огромного спящего сома.
Собираю со дна пустые бутылки и выбрасываю их на берег.
Плыву, не тратя сил, равномерно, и надеюсь доплыть, домой.
Глотая воздух кусками, проплываю мимо сонных барж.
И чувствую, что на этот раз хозяйка здесь – я.
“Дома скажу, что ночью был сильный дождь, и я забыла зонтик.”
Кап-кап-кап… ду-ду-ду…
Дузайдзайдузайду…
***
Убийство времени?
Нет.
Отдых?
Нет.
Моральный пресс сродни допросу в прокуратуре:
сидеть в кожаном кресле, обтянутом бордовым кожзамом с деревянными ручками, ножками и спинкой перед кабинетом управляющего,
утешать заплаканную секретаршу,
нервно закручивать в трубочку распечатанную корреспонденцию, полученную от нее.
Слушать из соседнего кабинета зама легкий смех девчонки из физ.лиц.
Позвала – надо ждать.
Полчаса, час, полтора.
Иначе получишь еще и за то, что не подождала.
“Сегодня все плачут” – говорит секретарша.
Черные от туши слезы уже окрасили ее глаза в красный цвет, как у вампира только что напившегося крови.
“Управляющая сегодня с утра опять не в настроении.”
Ничего, скоро у нее настроение поднимется.
***
Вот, кто действительно вампир. Улыбаюсь про себя: наверное, опять Центр проверяет счета, выставленные за ремонт нашего отделения.
Подбираю подходящее выражение лица: сегодня пусть это будет “Каменное безразличие”.
Подбираю подходящие слова: для этого необходимо пару дней, но сегодня надо справится быстро.
Выписываю слова “разрешите перепроверить и доложить попозже”.
Слова «нет» и «не знаю» исключить из лексикона.
А вообще, лучше молчать и слушать. Быть немым, а иногда и глухим.
«Она тоже для чего-то встретилась тебе на пути». – вспоминаю слова Пьяного Человека.
«Для чего-то встретилась… Для того, чтобы мне научится утешать девочек-секретарш.»
Может переспать с замом, чтобы была хоть какая-то защита от нее? У него такие голубые глаза!..
Проходит еще полчаса-са-са-са…
***
А на огромном бежево-желтом лице Пустыни лежало 2 больших голубых озера. Озера были какие-то странные, одинаково продолговатые с одинаковыми холмами под ними, на которых росли одинаковые черные камыши. А со дна озер, казалось, выглядывает Душа самой Пустыни.
–
Привет, Солнце, – сказала мне Пустыня, завив две небольшие песчаные бури под огромным длинным холмом.
–
Я не Солнце, – ответила я, помахивая желтым кленовым листиком, – Солнце умерло.
–
Солнце не может умереть, – ответила Пустыня, – Иначе я перестану существовать. Кто будет меня согревать? Кто будет сушить мои слезы? Кто тогда будет ко мне приходить каждый день?
–
Никто, – ответила я, – ибо жизнь – это когда никто не приходит, когда кого-то очень ждешь, и когда ничего не случается, когда очень хочешь, чтобы что-нибудь случилось. Это бездонная бездна
, куда засасывает тебя, как в Черную Дыру.
Пустыня молчит. Пустыня не может мне ответить. Застелив свои большие голубые глаза песчаными барханами, она думает о своем и задевает Небо своими пальмами-ресницами.
Тишина завораживает.
Тишина умиротворяет.
И умерщвляет.
Высохший кленовый лист пролетает мимо лица Пустыни и падает мне в ладони.
Становиться печально.
В сумерках восходящего солнца мне дают лекарство от апатии.
***
Кутаюсь с головой в шершавое больничное одеяло, но не ощущаю тепла.
–
Ты думаешь, у тебя в жизни есть смысл? – задает Болезнь мне вопрос.
“Какой смешной вопрос”, – думаю я, замерзая от холода под этим жестким оранжевым одеялом. Пытаясь найти ответ, я смотрю на голубое небо. В небе болтается лампочка, как капля света, и я думаю, что свет – это белая вода, которая испаряется с лампочки и невидимым паром застилает глаза.