Зина рассказывала и плакала. И Катерина Григорьевна всхлипывала. И сказала сквозь слезы, что осталась в нем доброта, не пропил крестьянской души! Она и виновата, что не углядела и отпустила от себя. Будь жена рядом, ничего плохого не произошло бы. Словом, приняла эту вину на себя.
— Кто ж его исколотил-то? Ведь я на тебя грешила, — сказала мать.
— Те самогонщики удружили. А за что — не помнит. Или говорить не хочет. Ну, у меня он не отмолчится, все одно выведаю.
Архип, как прибыл домой, так и скрылся. Отыскал в сарае кучу привяленной травы, сделал себе гнездо, свернулся и уснул. Чтобы, значит, не мозолить никому глаза и явиться на суд людской в надлежащем виде, будто ничего страшного и не произошло.
В нем заговорило самолюбие. Жаль, что шляпу потерял.
17
— Читай, — громко и весело произнес Глебов. И придвинул только что вошедшему Румянцеву последнюю сводку по кормам. — Твои виноватые кудринцы на первом месте. Даже сена выхватили восемьдесят процентов плана. А в лужковском звене на девяносто два. И план по сочным и обезвоженным перекрыт. За считанные дни! Вот тебе и грибочки. И выговоры. И дожди, которые всем другим мешают, как плохому танцору одно место. Для себя работают! Это же надо, все ко времени успеть. Малым числом!
Румянцев покусывал губы и не знал, что ответить. А Глебов в приподнятом настроении продолжал:
— Личная инициатива неизмеримо выше бездумной исполнительности — вот главный вывод из наших деревенских событий. В Поливаново ты послал на сенокос шестьдесят рабочих-шефов. Шестьдесят! Много ли накосили? И сорока процентов к плану нет. Пока ты сидел у них над душой — косили. Уехал — костры разожгли, сидят и молодую картошку пекут. А в Лужках считанные работники, но трудились день и ночь. Умно, расчетливо. С использованием всей техники. И никто у них над душой не сидел. Для себя работали, понимаешь?
— Именно для себя, — с каким-то подтекстом заметил Румянцев.
— А что здесь плохого? Они члены колхоза. Выгода на обе стороны. Если у них с хлебом получится так же хорошо, мы с тобой будем спокойно спать. И мясо в норме сдадут, и хлеб. И заработают — будь здоров, каждый двор «Жигулями» обзаведется.
— Вот именно. Новых кулаков будем плодить в этих звеньях, — хмуро, но убежденно бросил Румянцев.
Аркадий Сергеевич даже отшатнулся.
— Ну, ты даешь, Иван Иванович! Вроде и годами не стар, и в партии давно, а мысли твои где-то в тридцатых годах витают. С отставанием на добрых полвека. Вспомни, сегодня уже четыре миллиона легковых автомашин в личном пользовании — это все у кулаков? Каждый город в кольце красивых дач — тоже кулацких? На сберкнижках миллиарды — это что, нетрудовые заработки? У того же ленинградского токаря, про которого фильм недавно показывали, — семьсот рублей в месяц зарабатывает, — яхта личная! Кулак? Конечно, в этой массе обеспеченных людей есть и скрытые воры, взяточники, мошенники, их давно пора за ушко да на сибирское солнышко. Но — заметь! — крестьян-тружеников среди обеспеченных что-то не слишком густо. Пусть их тоже станет много, ведь мы платим премии Зайцеву и его звену не за красивые глаза, а за тонны хлеба, мяса, картошки. Почему не платить, скажи, пожалуйста? Так что насчет новых кулаков ты крупно ошибаешься. Не в ту степь… Всякий человек хочет жить обеспеченно и с удобствами. Пусть все живут богато, только бы хорошо работали. Хуже, если мы станем плодить бедняков. К добру это не приведет. А вот к пустым магазинам — да! Бедные семьи — бедное общество… Фу, как ты меня возмутил!
Глебов давно уже не сидел за столом, а стоял. Теперь он вышел из-за стола, зашагал по кабинету до двери, обратно, еще и еще раз. Надо же!..
Румянцев сидел и лениво перелистывал страницы сводки. Крупное лицо его выражало упрямо застывшую мысль. Слова Глебова, похоже, не находили отзвука в его душе. Аркадий Сергеевич это понял. А поняв, подумал не без тоски: не одинок Румянцев в этом своем упрямстве! Тоже мировоззрение, устойчивое, на фундаменте из прошлого. Помеха номер один.
— Вот что мы сегодня сделаем, Иван Иванович, — Глебов мечтательно сощурился. — Напишем постановление бюро и райсовета. Поздравим передовой колхоз и первое по заготовке кормов звено. Вручим переходящее знамя колхозу и вымпел Зайцеву. Скажи Марчуку, пусть загрузит свою автолавку самыми лучшими товарами. Поедет с нами. Отметим праздником передовые коллективы. Часам к четырем успеем?
— Будет сделано, — несколько ерничая, отозвался Румянцев. И, похоже, облегченно вздохнул, покидая кабинет. Все ясно: две жизненные позиции, непримиримые друг с другом.