Воздух наполнился сандалом. И жасмином. Свежим, как капля росы, пролитая на кожу. Куро распылил аромат всего несколько мгновений назад — почти незаметно, как будто знал, что её дыхание затаится при этом запахе. Но среди этих ароматов всё равно достаточно ярко и отчётливо ощущался можжевельник.
Киёми сидела на краю футона.
Спина ровная. Пальцы вжаты в ткань. Сердце колотилось так громко, что казалось, звук должен слышаться за ширмой, в саду, на другом конце дома.
Совсем недавно она была девицей с острым языком и быстрыми ногами, дерзко ворвавшейся в святилище и пытавшейся украсть медальон. Её смех резал, голос бросал вызов. Но сейчас она не смеялась. И не бежала.
Сейчас она была женщиной. Желавшей и боявшейся. Одновременно готовой отдаться — и удержать власть.
Куро вошёл, как всегда — беззвучно. Как лис в лесу: будто был здесь всё время.
Он остановился в нескольких шагах от неё. Не слишком близко, чтобы не нарушить её выбор. Но достаточно, чтобы она ощутила: он тут. Только для неё.
Его взгляд — глубокий, как лесной омут, — обжигал её кожу. Он смотрел не на грудь, не на бёдра — в суть, туда, где Киёми только что осознала, что больше не хочет прятаться.
— Ты готова? — спросил он. Тихо. Почти шёпотом. Но этот голос прошёл сквозь неё, как пульс.
Киёми не сразу ответила. Сначала вдохнула. Медленно. Почувствовала, как запах жасмина опускается в лёгкие. Потом кивнула.
Куро подошёл ближе. Его пальцы едва коснулись её щеки — тень движения, в которой больше ласки, чем в поцелуе. Ладонь скользнула вниз, по шее, задержалась на ямке у ключицы. В этих прикосновениях было обещание. И вызов.
Он не спрашивал, может ли. Он просто делал — с уверенностью того, кто знает, что его не оттолкнут.
Пальцы с силой рванули её кимоно — звук ткани, треснувшей под нажимом, прозвучал как знак начала. Кимоно соскользнуло вниз. Сначала — с одного плеча. Затем — с тела, оставляя кожу голой, прохладной и розовой от жара. Её руки не потянулись закрыться. Она не спряталась.
Киёми сидела прямо. Дышала часто. Но не пыталась сбежать.
Куро наклонился. Его губы нашли её шею. Медленно, словно пил вино по капле. Дыхание — тёплое, густое — касалось её, как огненная лоза, оплетающая и оставляющая после себя след желания.
Киёми прикрыла глаза. Всё, что было до этого, — страхи, тени, даже зеркало — отошло. Осталась только эта волна. Тихая, тёплая, накрывающая с головой.
Он положил руку ей на талию. Крепко. Не хватая, а удерживая. Как якорь.
Её пальцы нашли его плечи. Кожа под ними — горячая, как у зверя. Куро не говорил ничего. В его движениях не было спешки. Только ритуал. Тот, что совершают, когда жертвуют не телом, но доверием.
Кимоно скользнуло на пол. Шаг за шагом — прикосновение, дыхание, взгляд — она позволяла себе быть не просто желанной. А желать в ответ.
И впервые не боялась быть слабой. Потому что в этой слабости крылась её новая, взрослая сила.
Куро не спеша лёг рядом с ней, словно давал возможность отступить, но Киёми не дрогнула. Его горячее и сильное тело приблизилось, и дыхание смешалось, стало их общим. Он мягко коснулся её бедра, талии, груди, но с такой уверенностью, словно давно знал, какова она на ощупь, и теперь просто напоминал. В каждом прикосновении прятались слова, вырезанные жаром на коже. Нетребовательные, неторопливые. Властные. Он не спрашивал. Он утверждал.
Куро касался её так, словно читал заклинание. Она выгибалась под ним, чувствовала, как в глубине пробуждается огонь — не просто похоть, не просто желание. Сила. Та, что до сих пор спала внутри неё. Та, которую ей раньше запрещали.
Он вдруг замер. Опёрся на локти, завис над ней, глаза направлены прямо на её.
— Ты боишься потерять контроль, — тихо сказал он. Его обволакивающий, словно туман на рассвете, голос звучал опасно, как дыхание зверя перед прыжком.
Киёми задержала взгляд. Лицо горело, грудь поднималась в беззвучном крике, но она не отвела глаз.
— Нет, — выдохнула она. — Я хочу им владеть.
И тогда он улыбнулся. Едва-едва. Как будто одобрил. Как будто признал.