И в ту же секунду за её спиной что-то зашевелилось. Щёлкнула перегородка, скрипнула ветка. Кто-то был рядом. Кто-то ещё.
Тень скользнула у края стены, неуловимая, как змея в траве. Но Киёми уже знала: павильон не был пуст. И, может быть, Куро почувствовал это первым — потому и пришёл. Потому и ушёл.
Чтобы кто-то другой показал себя. И этот кто-то сейчас ждал…
Ночь снова была безлунной. Туман стелился по земле, как шёпот, заглушая шаги и мысли. Воздух в храме был тёплым, но влажным, словно стены хранили дыхание всех, кто прошёл обряд до неё.
Киёми стояла одна. Одна, потому что Куро не мог войти. Никто не мог. Этот павильон открывался только тем, кто подходил к краю своего «я», готов был сбросить одну кожу, чтобы обрести другую.
Перед ней находилось девять чаш, выстроенных полукругом на чёрном каменном алтаре. Дым от них клубился в разные стороны, ни одна не поднималась прямо. В одной чувствовался аромат пряной нежности, напоминающий жар губ Куро. В другой — сухая горечь трав, как голос матери, о котором она помнила всё слабее. Третья дымилась рывками, обжигающе, как злость. Та, что помогала выживать, когда никто не верил.
Жрица лис стояла напротив. Она была высокая, одетая в алое и чёрное, с длинными рукавами, как крылья. Лицо скрывала чёрная маска с алыми завитками, похожими на огненные усы.
Рука её поднялась — мягко, будто по команде самой тишины.
— Чтобы четвёртый хвост обрёл силу, — сказала она, — ты должна отдать одно из чувств, что правят тобой. Оно исчезнет. Навсегда.
Киёми посмотрела на чаши. Её дыхание смешивалось с дымом, сердце билось неровно. Она не могла выбрать вслепую — каждая из эмоций была частью её пути. Каждая обожгла её по-своему.
— А если я выберу не то? — спросила она. Голос сорвался, но не задрожал.
Жрица смотрела прямо, не моргая.
— Тогда ты потеряешь не силу, а себя, — сказала она.
Киёми закрыла глаза.
Дым стал осязаемым. Он не просто обволакивал, он трогал её. Касался, как бы на ощупь вспоминая её прежнюю жизнь, её грехи и выборы.
Один дым стелился низко и гладко, почти ласково, как рука Куро, скользнувшая по её пояснице в ту ночь, когда они впервые были по-настоящему одни.
Второй — колол и обжигал, словно память о взгляде, полном презрения, когда её снова назвали «слишком слабой», «слишком дерзкой», «не той».
Третий был влажным, глубоким, словно в нём жила сама ночь. Он пах телом и страхом, желанием и запретом. Он отзывался в ней как стон: длинный, дрожащий, беспомощный.
Но самый тёплый, самый сладкий дым поднимался из чаши в самом центре. Из чаши желания.
Он не просто касался её кожи. Он звал. Звал туда, где не было масок. Где не было «надо» и «нельзя». Где были только дыхание, губы, кожа и вспышки поцелуев. Где Куро называл её по имени. Где она не была воровкой, дочерью, сосудом силы, а просто женщиной. Живой.
— Я должна отдать одно чувство? — спросила Киёми, не открывая глаз.
— Да, — отозвалась жрица. Её голос прозвучал резко, как крик ворона.
— Тогда я выбираю…
Пауза затянулась. Киёми медлила. Но не от страха. От честности. От важности этого выбора.
— …страх, — сказала она твёрдо.
Молчание.
Ощущение, как будто само пространство задержало дыхание. А потом:
— Его нет среди чаш, — отрезала жрица.
Киёми распахнула глаза. Взгляд прямой, без дрожи. Она подняла голову. Шагнула вперёд, между дымом, к центру.
— Тогда я не отдам ничего, — сказала она. — Я не боюсь чувств. Я принимаю их. Все.
Слова разошлись по залу, словно треск льда под ногами. Жрица не ответила. Она не могла.
Вместо неё — ответила чаша. Та самая, что хранила желание. Пламя в ней вспыхнуло внезапно — огненным вздохом, как будто само дыхание Куро ожило в ней. И выстрелило вверх. Алый столб, не пылающий, а светящийся изнутри. Он не обжигал, но проникал. Прямо в грудь. Прямо в сердце.
Киёми захлебнулась воздухом, но не от боли. От полноты. От переполненности. Огонь не сжигал её. Он вливался в неё. Становился частью её крови.