Киёми осталась совсем одна. Она стояла, лицом к веранде, и не двигалась до тех пор, пока ветер окончательно ни стих. Деревья перестали качаться. Листья больше не летали вокруг. Её волосы спокойной волной спускались с плеч, но внутри неё, в самом сердце, всё — наоборот — просыпалось.
Участилось дыхание. Запульсировало на висках. Сердце гулко забилось в груди, а холодный пот выступил на лбу и спине. Киёми дрожала. Киёми боялась. Киёми не знала, сможет ли она победить ту часть себя, которую с детства учили прятать.
И в этот самый момент, когда дыхание сбилось, как после долгого бега, тяжёлые, далёкие воспоминания нахлынули на неё.
— Плачь для детей, а тебе уже шесть! — говорили одни.
— Девушке не положено злиться, — шептали другие.
— Сиди ровно. Держи спину прямо. На кого ты похожа? — обвиняли други. — И за что нам такой позор…
3.2 Третий хвост
Когда-то величественный, а ныне забытый самим временем, храм Зеркала стоял вдали от человеческих жилищ и от лесов. Его окружали камни. Вырезан в скале. Он прятался в ней, как свидетель тайн, которые не должны были быть произнесены.
Серебряные линия старых чар оплели колонны.
Куро остался снаружи, подтолкнув Киёми внутрь. Одну.
Она сглотнула, хвосты поджались — одни ощутимый и пушистый, второй, пока ещё, призрачный и почти не ощутимый. Получив толчок между лопаток Киёми зашагала по храму Зеркал. Воздух внутри был чистым и холодным. Сначала её встретил полумрак, но чем дальше Киёми шла, тем больше зеркал её встречало. В каждом отражалась она. В каждом — своя. Киёми встретила множество версий: юную, уставшую, смеющуюся, мёртвую. Сердце бухалось о грудь, колени дрожали, но Киёми продолжала идти, пока не дошла до главного из зеркал. В нём отражалась она сейчашняя за исключением нескольких штрихов. Эта Киёми держала спину ровно и ничего не боялась. Её взгляд казался чужим, более хищным, но и более свободным.
— Ты пришла, — сказало отражение. Голос звучал странно, словно бы ближе, чем нужно. — Значит, хочешь признать, что тебе мало смотреть. Ты хочешь брать.
— Ты не Киёми, — ответила настоящая с нажимом.
— Я — это ты. Только я не притворяюсь. Не говорю о себе в третьем лице. Не бегу от своего прошлого. Не боюсь того, что хочу его.
Настоящая Киёми сжала кулаки.
— Хочу, чтобы он сжал мои бёдра, чтобы вошёл в меня, как в ту ночь. Чтобы я закричала его имя, а не пряталась во сне. Ты хочешь того же, но прячешься. Лжёшь себе!
Слова резанули по слуху, как удар плетью по коже. В висках застучало. Воспоминание о его пальцах на её запястьях, о запахе его кожи проявилось перед Киёми, словно наяву. Она отшатнулась, но отражение шагнуло вперёд, словно именно этого и ждало
— Замолчи, — прошептала Киёми, поднимая руки и выставляя их перед собой. — Огненное клеймо!
Магия вспыхнула на кончиках пальцев. Алое и жгучее кольцо, как её стыд и ярость. Она разрослось и окружило зеркало с двойником внутри. Двойником, который почти покинул пределы зеркальной поверхности, но остановился, всмотревшись в магию оригинала. Киёми улыбнулась, решив, что победила.
Но отражение только рассмеялось и шагнуло сквозь пламя, поглотив его, как мёд, как нечто сладкое, как что-то своё.
— Слабо, — сказала копия Киёми, — как и ты сама.
Они сцепились — не чарами, нет, слишком тесно для магии. Здесь не осталось места для символов, печатей, слов — только тело к телу, дыхание в дыхание. Борьба была животной, такой, какой её знали лисы и демоны ещё до времён письменности. За саму суть. За право существовать.
Ногти — как когти, врезались в кожу. Волосы вырывались клочьями. Запахи тела, пота, ярости и женского возбуждения смешались в нечто дурманящее, дикое.
Они были одинаковы. До боли. До дрожи.
Именно это вызывало озноб. И отвращение. И возбуждение.
Каждое движение — толчок бедром, перекат, захват запястья — отзывалось в ней не как действие, а как вызов. Как признание: Я — это ты. Но без твоих цепей.