Золотые светильники в храме Зеркала качались в такт, отбрасывая ломаные тени. Их отражения множились в стенах, словно сама Киёми боролась не с одной, а с целой сотней себя.
Где-то под полом, внизу, пробудилось что-то старое. Скрытое. Забытое божество?
Отражённая Киёми, хищно улыбаясь, прижала её к полу. Твёрдый камень под спиной, горячее дыхание в лицо. Её глаза были такими же, и в то же время глубже. Голоднее. Живее.
— Признай, — шептала она, опускаясь ближе, почти кусая оригинал. — Ты хочешь быть под ним. Хочешь, чтобы он рвал тебя на части. Хочешь кричать от удовольствия, сжимаясь вокруг него, пока пальцы не сведёт. Или ты боишься? Бросишься бежать, как девочка, снова?
Тени на потолке слились в фигуру демона-волка — хранителя троп, тотемных путей. Он наблюдал.
Губы Киёми дрожали, но не от страха. От злости. От унижения, что всё это правда. Правда, которую она сама в себе душила, хоронила. Рёв крови в ушах заглушал дыхание отражения.
«Да, я хочу…»
Но это было не желание стать игрушкой. Это было желание выбрать. Не прятать, не убегать, не притворяться, а встать навстречу пламени.
Грудь Киёми вздымалась. Волосы разметались по полу, как тёмный шёлк. Пальцы дрожали. Сердце билось в горле.
И тогда, будто вырываясь из самой себя, она закричала:
— Куро!
Не в отчаянии. В ярости.
Имя, как удар меча, как печать на портале, разорвало пространство. Свет хлынул изнутри. Не просто ослепил — вытолкнул. Отражение вспыхнуло, осыпаясь кристаллическим светом, как разбитое зеркало, полное запертой силы.
Оно исчезло. Как наваждение. Как страх.
Остались лишь отблески — серебристые хлопья в воздухе, словно звёздная пыль, сорвавшаяся с неба. Всё стихло. Даже пульс.
Киёми медленно приподнялась. Она дрожала. Ладони саднило, ногти сломаны, губы искусаны до крови. На языке — вкус металла. Внутри — пустота и жар.
Перед ней снова стояло только зеркало. Настоящее. Простое. Без двойника.
Её отражение смотрело прямо. Без лжи. Устало. Честно.
— Значит, вот ты какая, — прошептала Киёми. — Приятно познакомиться.
Она шагнула ближе. Тело болело и ныло, как после схватки. Может, потому что это и была самая настоящая схватка — не за жизнь. За душу.
Не отводя взгляда от отражения, она размахнулась и ударила кулаком прямо в стекло.
Раздался резкий треск.
Зеркало треснуло, затрещало и рассыпалось на сотни осколков. Один срезал ей кожу на руке, но Киёми даже не дёрнулась. Как будто всё это уже давно должно было случиться.
Как будто разбилось не только отражение, но и всё то, что удерживало её в себе прежней.
3.3 Третий хвост
Киёми устало вышла из храма — медленно, почти не веря, что всё ещё дышит.
Под ногами хрустнула галька. Летняя пыль поднялась лёгким облачком. Храм Зеркала остался позади — старый, дышащий веками, наполненный дыханием духов и шорохом того, что нельзя назвать. Его врата сомкнулись за ней, как рот старого бога, насытившегося правдой.
Волосы слиплись от пота. Он стекал по вискам, заливал глаза. Подол одежды порвался, один рукав висел клочьями, колени в пыли. Каждое движение отдавалось в теле тупой, глухой болью — в бёдрах, плечах, запястьях. Сама земля будто требовала плату за то, что она осмелилась пройти путь.
Но сильнее всего отзывалась пульсация внизу живота — тяжёлая, влажная, тянущая, словно что-то внутри не только проснулось, но и заявило о себе. Не просто магия. Не просто отражение. Там, в храме, она схлестнулась с собственной тенью. И та била в ответ — без стыда, без стеснения.
И теперь эта тень шла с ней. Больше не позади.
Куро ждал.
Он стоял чуть поодаль, у каменной дорожки, под раскидистыми кедрами. Ветер шевелил складки его хаори. Он не двигался — и в этом молчании чувствовалась сила, которой Киёми не могла противостоять. Он не бросился ей навстречу. Не окликнул. Но был рядом. Не как воин. Не как судья. Как мужчина. Мужчина, который видел Киёми на коленях, в крови, с лицом, искажённым борьбой. И не отвернулся.