— Ты дал мне пройти через это одной, — выдохнула Киёми, чувствуя, как усталость от ритуала догоняет тело. Голос её не дрожал. Он резал, как лезвие.
Куро перевёл взгляд на неё. Он долго молчал. И только потом ответил — спокойно, почти мягко:
— Потому что ты справилась.
Он отвёл глаза, словно увидел что-то в траве, что мешало сказать вслух следующее.
— А я бы мог не удержаться. Напасть на тех, кто смотрел слишком жадно.
Киёми замерла. В груди затрепетало, словно бумажная птица.
— Ты ревновал?
Он усмехнулся. Не ехидно, но горько, тепло.
— Я лис, — сказал Куро, чуть склонив голову. — Я привязан. А это опаснее ревности.
Пауза между ними натянулась, как тетива.
Киёми посмотрела на него — не как раньше, не в ожидании ответа. А с осознанием, что он был рядом всё это время не потому, что должен, а потому что не мог иначе.
Она склонила голову. Тихо, почти не слышно:
— Тогда не отпускай.
Он протянул руку. Без напряжения. Без принуждения. И когда её пальцы сомкнулись в его, это не было обещанием. Это стало обоюдным решением.
— Пока ты идёшь вперёд, — сказал Куро, — я рядом.
Позади них пели сверчки. Над ними стелился утренний туман, как вуаль. А где-то впереди, в глубине леса, просыпалась новая тропа.
И она уже знала, куда ступит первой.
Вечером, когда храм стих, а фонари отбрасывали на гравий длинные золотистые тени, всё вокруг казалось затаившим дыхание. Тонкие стены сёдзи не скрипели, даже ветер не шелестел листвой, будто сама земля понимала, что начинается нечто другое.
Киёми ждали в павильоне Цветущего огня. Название всегда звучало красиво, почти ласково, но внутри оно оставляло странный осадок, как сладкое вино с привкусом железа. Там старшие проводили ритуалы усиления чувств. Там открывались не только желания, но и то, что их скрывало.
Куро не пошёл с ней. Не настоял, не предупредил — только посмотрел прямо в глаза, и в его взгляде впервые не было ни загадки, ни снисхождения. Только боль и… страх?
— Помни, — тихо сказал он, — что некоторые огни манят лишь для того, чтобы сжечь.
4.3 Четвёртый хвост
Внутри павильона «Цветущего огня» пахло ладаном, шафраном и чем-то сладким, как переспелые абрикосы. Воздух был тёплым и влажным, почти душным. Чёрный пол поблёскивал зеркалом. В нём отражались фонари за окном, их золотые огоньки медленно дрожали, как на поверхности тихого озера.
Киёми сделала шаг, а звук не раздался. Ни скрипа, ни шороха. Даже собственное дыхание словно увязло в ароматах.
Тишина казалась слишком глухой. Красота — слишком изысканной. Всё вокруг — слишком... обволакивающим.
Мышцы на спине напряглись.
— Ты пришла, — донёсся голос из глубины зала.
Хидэаки. Белое кимоно с золотой отделкой. Голос гладкий, как чайная эмаль. Он словно не шёл, а скользил — мягко, плавно, как пар над чашей.
— Куро держит тебя бережно, словно стекло, — продолжал он, подходя ближе. — А я хочу узнать, из чего ты сделана на самом деле.
Свет от фонаря за его спиной вычерчивал фигуру — высокую, гибкую, ускользающую. Его кимоно сползло с плеч, оголяя гладкое тело с оттенком белого янтаря. На коже играли отблески, словно он сам был лезвием, наточенным и соблазнительным.
— Ты не должна бояться чувствовать, Киёми. Здесь, — он провёл рукой по воздуху, — это не слабость. Это путь.
— Это ловушка, — отозвалась она. Голос её дрожал, но не от страха. — Завёрнутая в цветочный шёлк.
Он рассмеялся. Не громко, а низко, с вибрацией, от которой в животе что-то дёрнулось.
— Тогда пусть я буду шёлком, что режет. Ты ведь хочешь силы? Иначе зачем ты с ним? Тебе хочется большего. Глубже. Сильнее. Остаток — дело техники.
Он был уже близко. Слишком близко.
Магия желания исходила от него, как жар от очага. Она не толкала, не тянула — просто существовала, вползала под кожу, проникала в грудную клетку, замедляя дыхание. Киёми почувствовала, как всё внутри расслабляется, плавится — мышцы, мысли, гордость. И тут же, как сжимается что-то глубже. Настораживается.