— Тебе тепло, — прошептал он, — потому что я говорю с тем, что внутри тебя.
С тем, что Куро пробудил... Но не осмелился раскрыть до конца.
Он поднял руку, коснулся её подбородка. Один сантиметр отделял её от поцелуя. Один — от падения.
— Скажи, — его голос стал почти неслышным, — хочешь ли ты, чтобы я показал тебе, что такое магия касания?
Внутри неё боролись два зверя.
Один — тот, что чувствовал: пальцы, тело, возбуждение. Соски налились, внизу живота пульсировало, как перед вспышкой. Это не было желанием к нему. Это была реакция на его силу. На обещание.
Второй зверь — тот, что знал. Что у Куро тёплые руки и острые глаза. Что её тело, вовсе, не товар, даже если сердце дрожит. Что можно чувствовать, но не подчиняться.
Она выдохнула. Сжала пальцы. И ударила.
Магия ветра взметнулась из её ладони — не в лицо, нет, а прямо в ауру Хидэаки. В центр той вязкой соблазнительной силы, которой он обволакивал её.
Он отшатнулся. Аура задрожала, как треснувшее стекло. Свет фонарей качнулся.
Глаза лиса сузились, лицо потемнело.
— Интересно, — сказал он после паузы. — Куро учит тебя драться даже тогда, когда хочется лечь. Это... опасная привычка.
— А ты действительно похож на шёлк, — сказала Киёми, отступая к двери. — Скользкий. И рвёшься, когда тянут слишком резко.
И развернулась.
Её тело всё ещё дрожало. Но шаг был твёрдым.
Она вышла в ночь, не обернувшись. Двери павильона мягко захлопнулись за спиной.
Только на гравии, когда прохладный воздух ударил в разгорячённое лицо, она поняла, что сжимает кулак. Под ногтями — кровь. Своя.
И в этот момент за её спиной что-то хрустнуло.
Слишком громко.
Киёми резко обернулась, но в окне павильона уже не было ни света, ни отражений.
И в следующий миг из темноты раздался голос. Неживой. Искажённый. Совсем не похожий на Хидэаки.
— Теперь он знает, что ты просыпаешься. И это всё меняет.
Фонари во внутреннем саду ещё не погасли, но храм уже дышал ночной тишиной. Воздух наполнился запахом опалённой бумаги и рисовых благовоний — отголоски ритуала, следы огня. Киёми шла босиком по деревянному настилу, неся в себе остаточное пламя. Под подушечками пальцев тепло ещё держалось, словно доски запомнили её шаги. Она уже почти добралась до своей комнаты, когда почувствовала, что кто-то ждёт. Не просто стоит в тени — выжидает. Так, как выжидают хищники, когда охота окончена, но запах крови всё ещё пьянит.
4.4 Четвёртый хвост
Куро не произнёс ни слова, когда Киёми остановилась. Только посмотрел, и что-то в его глазах хищно сверкнуло, словно остаток нерастраченной ярости искал повод вспыхнуть.
— Ты чувствовал? — прошептала она, и голос дрогнул, как пепел на ветру.
— Я дал тебе шанс справиться. И ты справилась.
Пауза повисла между ними, натянутая, как струна на сямисэне. Ещё чуть-чуть, и звук вырвется, чистый или рвущий.
— Но если бы он коснулся тебя, я бы сжёг павильон, — сказал он наконец, почти спокойно. Почти.
— Он почти коснулся, — честно призналась Киёми.
Молчание лопнуло.
Куро шагнул вперёд. Не сдерживаясь, крепко и властно взял её за талию, но не как завоеватель, а как тот, кто доказывает справедливость своей клятвы.
— Тогда в следующий раз я буду ближе, — прошептал он, и голос его казался темнее ночи, насыщеннее благовоний.
Куро наклонился. Его губы скользнули по шее Киёми. Мимолётно. Как прикосновение лисьего хвоста. Как предупреждение, или обещание.
А потом он ушёл, словно всё уже было сказано.
Киёми осталась стоять. Одна, но не одинокая. И не сломленная.
Она коснулась того места, которого мгновение назад касались его губы. И поняла, что власть не только в руках того, кто прикасается. Но и в ней самой, как в той, кто решает, кому позволить это сделать.