— Завтра утром, — его голос был низким, словно скользящим по поверхности пруда. — Ритуальный бой на рассвете. До первой крови.
Киёми не вздрогнула. Она знала, что это неизбежно. Но её побелевшие пальцы сжали край кимоно, сминая шёлк.
— Ты уверен, что он будет драться честно?
Губы Куро дрогнули, но не в усмешке, а, скорее, от усталости.
— Нет.
Пауза растянулась, как тень от храмовых ворот.
— Но я уверен, что ты не должна вмешиваться. Даже если будет грязно.
Она повернула голову, и её тёмные глаза, отражающие свет фонарей, недовольно сузились.
— Ты снова решаешь за меня?
Куро медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза, обычно твёрдые, как клинок, сейчас казались... другими. Глубокими, как трещина в старом колодце.
— Я не решаю. — Он сделал ещё одну паузу, и в этот миг между ними повисло что-то невысказанное. — Я прошу тебя.
Киёми замерла. В его голосе прозвучала нота, которую она раньше не слышала. Хрупкость. Почти мольба.
— Ты боишься проиграть? — спросила она тише, чем задумывала.
Он ответил не сразу. Ветер шевельнул его чёрные волосы, и на мгновение лицо Куро скрылось в тени.
— Я боюсь, что если он коснётся тебя даже взглядом, то я забуду всё, чему учился.
Глубокий вдох. Выдох, дрожащий, как лист ивы над водой.
— Я не должен быть привязан. Наставник, учитель, лидер — он должен быть холоден. А я… — его голос оборвался.
Куро отвернулся, но не раньше, чем она успела заметить его сжатые челюсти и тень на щеке, которую не отбрасывал ни один фонарь.
Тонкие пальцы Киёми дрогнули в воздухе, словно крылья ночной бабочки, прежде чем коснуться его щеки. Кожа под её ладонью была горячей, несмотря на холод вечера, словно под ней тлели угли.
— Куро, ты не обязан быть идеальным, — прошептала она, и её голос, тихий, но твёрдый, разрезал тишину, как клинок. — Я не хочу, чтобы ты сражался за меня, как за трофей. Я хочу, чтобы ты был рядом, потому что выбираешь меня.
Он замер. Его веки сомкнулись, словно под тяжестью этих слов — слишком простых и слишком страшных. На мгновение. Потом Куро открыл глаза, и в них, тёмных, как безлунная ночь, вспыхнуло что-то неукротимое.
Медленно, почти нерешительно, он поднял руку и взял её ладонь в свою. Его грубые от меча пальцы сейчас были самые осторожные, как будто боялись сломать хрупкий шёлк её кожи.
— Тогда пообещай мне, — голос его был низким, сдавленным, будто слова рвались сквозь горло, — если я проиграю, то ты не покоришься ему. Ни телом, ни духом.
Киёми усмехнулась. Тихий, почти горький звук, похожий на звон разбитого фарфора.
— Даже если ты умрёшь… — её губы искривились в подобии улыбки, но в глазах горело пламя, — я сожгу его заживо.
Наступила тишина. Даже цикады замолчали, словно почувствовали тяжесть этого обещания.
— Но ты не проиграешь. — Киёми наклонилась ближе, и её дыхание смешалось с его. — Потому что я дам тебе всю силу, которую могу.
Расстояние между ними сократилось до нити. До вздоха. До дрожи в воздухе перед грозой. Их губы почти соприкоснулись, но вдруг он отстранился. Палец Куро лег на её приоткрытый рот, преграждая путь.
— После боя, — прошептал он. — Когда это будет не про страх, а про выбор.
И ушёл.
Его тень растворилась в ночи так же бесшумно, как появилась, а Киёми осталась сидеть в темноте, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.
Она чувствовала, что их связь больше не являлась просто страстью. Не просто обещание. Это было пламя, то, что согревает, но может и испепелить дотла.
И Киёми боялась, ведь, если Куро переживал, то Хаору очень силён.
5.3 Пятый хвост
Священное поле для поединков лежало в предрассветной тишине, очищенное от злых духов еще до полуночи. Жрица тщательно провела ритуал. Каждый жест, каждый шёпот заклинания выжигал нечисть из земли, оставляя после себя лишь стерильную пустоту. К утру даже роса не посмела коснуться этого места, только сухой, безжизненный песок да чёткий круг, очерченный пальцами жрицы. Пепельный контур, словно обугленная рана на теле мира. Внутри находились два тёмных и отполированных временем камня, подобные черепам древних воинов. Места для бойцов. Места для жертв.