С жалобными вздохами заработали помпы, откачивая из камеры воздух и нагнетая в нее чистый водород.
Движения Владыки ускорились. Он подошел к мягкой кушетке и лег. Ему показалось, что лучи стерилизующих ламп над головой обволакивают его тело, подобно банному пару, но это, конечно, была всего лишь игра воображения. Достав из ниши за кушеткой гиподермический аппарат, он ввел в предплечье иглу капельницы с похожей на молоко жидкостью, расслабился и стал ждать.
Сильно похолодало. Скоро морозильники создадут здесь температуру много ниже нуля. Пройдет немало часов, прежде чем она повысится до нормальной, но к тому времени процесс будет завершен, все микробы погибнут, и Владыка сможет уснуть навеки, ничем не рискуя.
Он решил отлежаться сто лет, не осмелившись на более долгий срок: ведь тогда ему пришлось бы овладевать новыми достижениями науки, постигать возникшие за это время законы общества. Даже одно столетие может неузнаваемо изменить облик цивилизации. Но это неизбежный риск. А раньше чем через сто лет просыпаться небезопасно: мир будет все еще полон горькими воспоминаниями.
Под кушеткой находились три электронных счетчика, приводимых в действие термопарами, которые располагались на несколько сот метров выше, на восточном склоне горы, где никогда не залеживается снег. Восходящее солнце будет нагревать термопары, и на счетчиках отложится очередная единичка. Так в темноте усыпальницы Владыки будет фиксироваться каждый рассвет.
Как только на одном из счетчиков набежит тридцать шесть тысяч единиц, отключится тумблер и в камеру снова хлынет кислород. Температура поднимется, прикрепленная к предплечью капельница автоматически впрыснет заранее рассчитанное количество жидкости. Владыка пробудится, и только счетчики покажут ему, что сто лет действительно прошли. Потом ему останется лишь нажать кнопку: взрыв уничтожит склон горы, и путь во внешний мир будет свободен.
Все было рассчитано до мелочей. Возможность неудачи исключена. Аппаратура, воплощающая в себе последние достижения науки, была совершенна, а все системы — продублированы три раза.
Сознание Владыки угасало, и последняя мысль его была не о прошедшей жизни, не о матери, надежды которой он обманул, — в мозг его неожиданно и непрошено вторглись слова древнего поэта: «Уснуть… И видеть сны…»
Нет, нет, он не хочет, не смеет вспоминать. Только спать. Спать… Спать…
А в трех десятках километров отсюда подходило к концу сражение. Из всех принадлежавших Владыке кораблей не уцелело и дюжины. Они обреченно отбивались, теснимые сокрушительным огнем. Все могло быть кончено много раньше, но наступающие получили приказ беречь свои корабли и не пускаться на неоправданный риск.
Последнее слово предоставили дальнобойной артиллерии. И вот исполинские разрушители, прикрываемые истребителями, зависли под сенью гор и изрыгали залп за залпом в сторону боевых порядков обреченного неприятеля.
На борту флагманского корабля молодой индиец-канонир тщательно установил диски верньеров и мягко надавил ногой на педаль. Последовал едва ощутимый толчок, и управляемые торпеды, покинув пусковые желоба, устремились на врага. Юный индиец сидел и напряженно ждал, хронометр отсчитывал секунды.
«Наверное, это мой последний залп», — подумал офицер. Ликования, которое он ожидал испытать, почему-то не было, а было безличное сострадание к обреченным на гибель врагам, чьи жизни угасали теперь с каждым уходящим мгновением.
Вдалеке над горами, в гуще вражеских кораблей, которые казались отсюда стремительно мечущимися пятнышками, расцвел фиолетовый огненный шар. Артиллерист напряженно подался вперед и принялся считать: раз… два… три… четыре… Пять раз повторился этот не похожий ни на какой другой взрыв. Потом небо очистилось, даже крапинки исчезли.
В своем журнале канонир коротко записал: «1 час 24 мин. Произведен залп № 12. Пять торпед взорвались в гуще вражеского флота, который был полностью уничтожен. Одна торпеда не сдетонировала».
Он размашисто расписался и отложил ручку. Некоторое время сидел, глядя на знакомую коричневую обложку журнала с опалинами от сигарет и круглыми следами чашек и стаканов. Канонир лениво перелистал журнал, пробегая записи своих предшественников, и, как нередко делал прежде, остановился на знакомой странице, где человек, бывший когда-то его другом, начал выводить свое имя, но погиб, так и не успев написать его полностью.
Офицер со вздохом закрыл журнал и спрятал его под замок. Война кончилась.
Далеко в горах неразорвавшаяся торпеда, увлекаемая вперед реактивными двигателями, продолжала набирать скорость. Едва различимая полоска света неслась над затерянной долиной. Потревоженные ее полетом снега начинали грохотать, спадая с горных склонов.