Вероятно, прямо сейчас, подумалось Стормгрену, смотрел сверху на происходящее и Кареллен — и получал, наверное, при этом немалое удовольствие.
Стормгрену впервые предстояло встретиться с главой Лиги Свободы. Он до сих пор сомневался, разумный ли это шаг; взвесив все за и против, он решился на встречу лишь потому, что Лига использовала бы любой отказ как оружие против него самого. Однако Стормгрен понимал, что разделяющая их пропасть чересчур велика, чтобы в ходе встречи они могли прийти к хоть какому-нибудь согласию.
Александр Уэйнрайт был высок и слегка сутулился, на вид — лет шестьдесят. Казалось, ему неудобно за своих неистовых последователей, и Стормгрена несколько сбили с толку его явная искренность и немалое личное обаяние.
— Полагаю, — начал Стормгрен, — что основная цель вашего визита — выразить официальный протест против создания Европейской Федерации. Я прав?
— Такова моя главная цель, господин секретарь. Как вам известно, в течение последних пяти лет мы побуждали человечество осознать опасность, которая ему угрожает. Должен признать, результат нас разочаровал. Подавляющее большинство людей, похоже, вполне устраивает, чтобы Властелины правили миром, как тем заблагорассудится. Однако Европейской Федерацией по причине неизбывных противоречий просто нельзя будет управлять. Даже Кареллен не в состоянии одним росчерком пера стереть две тысячи лет мировой истории.
— То есть вы считаете, — прервал его Стормгрен, — что Европа, как и весь мир, должна вечно дробиться на десятки суверенных государств, каждое с собственной валютой, армией, таможней, границами и всеми прочими атрибутами средневековья?
— Я не намерен оспаривать, что к Федерации необходимо стремиться как к конечной цели, хотя некоторые из моих сторонников, думаю, со мной не согласятся. Я утверждаю лишь, что стремление это должно исходить изнутри, а не привноситься извне. Мы сами должны решить собственную судьбу, у нас есть право выбора. Никто не должен вмешиваться в дела человечества!
Стормгрен вздохнул. Все это он уже сто раз слышал раньше и понимал, что может лишь дать старые ответы, которые Лига Свободы отказывалась принять. Он доверяя Кареллену, а они — нет. Таково было коренное различие, и поделать с этим он ничего не мог. К счастью, ничего не могла поделать и Лига Свободы.
— Позвольте задать вам несколько вопросов, — сказал Стормгрен. — Вы не станете отрицать, что Властелины принесли Земле безопасность, мир и процветание?
— Это так. Но они лишили нас свободы. Человек жив не…
— Не хлебом единым. Конечно. Но впервые в истории человечества настала эпоха, когда каждый обеспечен хотя бы этим самым хлебом. В любом случае… какой свободы мы лишились в обмен на то, что дали нам Властелины?
— Свободы распоряжаться собственной жизнью, по воле Господа.
Стормгрен несколько раз кивнул.
— В прошлом месяце пятьсот епископов, кардиналов и раввинов подписали совместную декларацию о поддержке политики Попечителя. Мировые религии против вас.
— Потому что мало кто осознает опасность. А когда осозна́ют, возможно, будет слишком поздно. Человечество лишится воли и станет расой рабов.
Стормгрен, казалось, его не слышал. Он смотрел на толпу внизу, которая, лишившись на время лидера, по инерции продолжала бурлить. Сколько еще пройдет времени, подумал он, прежде чем люди перестанут терять рассудок и собственное мнение, стоит им собраться больше чем впятером? Уэйнрайт, похоже, искренне предан своей идее, но о многих его последователях этого не скажешь.
Стормгрен снова повернулся к визитеру.
— Через три дня я в очередной раз встречаюсь с Попечителем. Я передам ему суть ваших возражений, поскольку моя обязанность — представлять взгляды всего мира. Но, боюсь, это ничего не изменит.
— Отсюда возникает еще один момент, — устало продолжил Уэйнрайт. — Как вам известно, в списке главных причин, по которым мы против Властелинов, — их скрытность. Вы единственный человек, который когда-либо разговаривал с Карелленом, — но даже вы никогда его не видели. Стоит ли удивляться, что многим из нас его поведение кажется подозрительным?
— Вы слышали его выступления. Разве они не достаточно убедительны?
— Одних слов мало. Не знаю даже, что вызывает у нас большее негодование — всемогущество Кареллена или его скрытность.