Мое любопытство было возбуждено. Я отчетливо видел резко очерченные горные хребты, казалось, до них было не более километра, однако свет Солнца отражал предмет столь незначительных размеров, что невозможно было прийти к какому-то заключению. И все же мне казалось, что предмет этот симметричный, а вершина, на которой он покоится, удивительно плоская. Долгое время я не отрываясь, с напряжением вглядывался в пространство, откуда лился слепящий глаза загадочный свет, покуда запах горелого из камбуза не дал мне понять, что сосиски на завтрак зря совершили путешествие в полмиллиона километров.
В то утро мы прокладывали дорогу через Море Кризисов, и горы на западе уходили от нас все выше в небо. Часто мы покидали вездеход и под прикрытием скафандров занимались изысканиями, но и тогда обсуждение моего открытия продолжалось по радио. Члены экспедиции утверждали, что на Луне никогда не существовала какая-либо форма разумной жизни, лишь примитивные растения и их несколько более полноценные предки. Я это хорошо знал, но иногда ученый должен не бояться прослыть дураком и обсудить абсурдные предположения.
И наконец я сказал:
— Послушайте, я взберусь туда хотя бы для своего собственного спокойствия. Высота горы менее четырех километров. Я поднимусь за двадцать часов.
— Если ты не сломаешь шеи, — возразил Гариетг, — ты станешь посмешищем для экспедиции, когда мы доберемся до базы. Отныне эту гору назовут Шутка Вильсона.
— Нет, не хочу ломать шеи, — непреклонно ответил я. — Вспомни, кто первым забрался на Пико и Хеликон?
— Разве ты не был тогда чуть моложе? — спросил Люис с нежностью.
— Это хорошая причина как раз для того, чтобы туда отправиться, — ответил я с достоинством.
В тот вечер мы остановили вездеход в километре от выступа и рано легли спать. Гариетг собирался утром идти со мной. Хороший альпинист, он часто сопровождал меня в экспедициях.
На первый взгляд скалы казались недосягаемыми, но для всякого, кто не страшится высоты, восхождение на горы не представляет трудности в мире, где все весит в шесть раз меньше, чем на Земле. Альпинизм на Луне опасен, если вы чрезмерно самоуверенны: при падении с высоты двести метров вы можете разбиться здесь так же сильно, как с высоты тридцать метров на Земле.
На широком уступе, на высоте тысяча двести метров над долиной, мы сделали первый привал.
Над нашими головами, примерно метрах в пятнадцати, было плато и тот предмет, который заманил меня и заставил преодолевать эти бесплодные пустоши. Я предполагал, что увижу валун, отколотый упавшим метеоритом много веков тому назад, и грани его, все еще свежие, сверкали в этой незыблемой веками тишине.
На скале не видно было ни одного выступа, за который можно было бы ухватиться руками, и нам пришлось использовать кошку. В мои усталые руки словно влилась новая сила, когда я раскручивал над головой трехзубцовый крюк, чтобы бросить его к звездам. Сперва он не врубился и, когда мы потянули за веревку, медленно сполз вниз. На третьей попытке зубья врезались глубоко, и под тяжестью нашего общего веса крюк не сместился.
Гариетг взглянул на меня с беспокойством. Вероятно, он хотел идти первым, но я улыбнулся ему сквозь стекла шлема и покачал головой. Медленно, рассчитывая каждое движение и остановки на отдых, я начал последний подъем.
Даже с космическим костюмом мой вес не превышал сорока фунтов, поэтому я подтягивался то на одной руке, то на другой без помощи ног. Добравшись до кромки, я задержался, махнул рукой Гариетгу, затем перелез через край и, встав на ноги, вперился глазами прямо перед собой.
Я стоял на плато диаметром около тридцати метров. Когда-то поверхность его была гладкой, слишком гладкой, если думать, что руки природы сделали его таким. Однако тысячелетиями падавшие метеориты избороздили поверхность, и всюду видны были впадины и складки. Плато разровняли, чтобы установить сверкающую конструкцию грубо-пирамидальной формы в два человеческих роста. Она была вделана в скалу, словно огромный драгоценный камень, отшлифованный тысячей граней.
В первые мгновения я оцепенел, лишенный всяких эмоций, затем, словно толчком в сердце, я был выведен из этого состояния чувством невыразимой радости. Я любил Луну и отныне знал, что стелющийся мох был не единственной формой жизни, которую она породила в молодости.
Мой мозг начал работать нормально, чтобы думать и спрашивать. Было ли это здание, или гробница, или что-то имеющее название на моем языке? Если это здание, зачем его воздвигли в недоступном месте? А может быть, это храм? И я вообразил, как жрецы молили своих богов сохранить им жизнь, взывая понапрасну, и как исчезал океан и вымирало все живое…