Я взорвался с места. Сделав три быстрых шага по скользкому камню и рассчитав дистанцию, я, что было сил, метнул копье. Острый обсидиан пронзил тонкую кожу как бумагу. Гунак издал свирепый рев, после чего замер на несколько секунд. Его вой оборвался на полуслове, превратившись в пузырящийся, хриплый звук. Из раны хлынул поток вязкой ярко-зеленой жидкости. Она не брызгала, а лилась, как густое масло, заливая пол пещеры. Тварь дернулась, попыталась повернуться, чтобы достать меня, но его движения были судорожным и беспомощным. Он медленно, как подкошенный великан, осел на бок, из которого торчало мое копье. Его огромное тело несколько раз дрогнуло, а затем обмякло, испустив последние, булькающие звуки. Лужа теплой крови вокруг него медленно расстеклась по полу. В пещере воцарилась оглушительная тишина.
— Фафау! — крикнул я.
— Со мной все в порядке. — ответил он.
Я бросился к расщелине… Фафау уже пытался встать, упершись здоровой рукой в стену. Его лицо было бледным от боли, но глаза горели.
— Руку… не могу. — сквозь стиснутые зубы выдавил он. Я спрыгнул к нему и подставил свое плечо. Он обхватил меня за шею левой рукой, и мы вместе выбрались из каменной ловушки.
Как только его ноги встали на твердую землю, он, не обращая внимания на боль, развернулся и крепко, до хруста в ребрах, обнял меня одной рукой. Его дыхание было горячим и прерывистым.
— Ты… ты не просто спас меня, брат. — его голос был хриплым, но твердым. — Ты победил Гунака. Ты взял его силу. Он отошел на пару шагов назад, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде был не просто восторг, а потрясение, граничащее с благоговением.
— За всю память нашего народа, за все сказания старейшин… Никто. Ни один из охотников не смог одолеть Гунака. Его можно было только обмануть. Ты… ты первый. Первый, кто забрал у него не только нектар, но и его жизнь. — он снова крепко обнял меня, а потом огляделся на огромное, бездыханное тело зверя. Его лицо озарила странная улыбка — смесь радости, гордости и боли.
— Теперь ты часть этой горы, Эд. Навсегда. — я смотрел на тварь, которую только что убил. Рука, метнувшая копье, теперь слегка дрожала. И где-то в самой глубине сердца, под приливами шока и облегчения, шевельнулось холодное чувство. Я только что убил безвинное существо.
— Гунак не виноват в том, что отстаивал свои границы и защищал свой дом. — с болью в душе сказал я. Как только адреналин покинул мое тело я понял, что натворил, хоть и понимал, что другого выбора у меня не было. И если бы это случилось вновь — я, не раздумывая, снова бы поступил точно также, ради спасения своего друга. Но все же эта победа не принесла мне радости.
— Эд, ты поступил так, как велело тебе сердце. Не стоит себя винить. Ты одержал победу в схватке со свирепейшим из всех зверей. Это достойно уважения! Наш народ прославит тебя песнями. Сказания о воине, убившем Гунака, будут передаваться из уст в уста, из поколения в поколение.
— Я не хочу слыть убийцей, Фафау…
— Ты не убийца, Эд. Ты — охотник. Каждый раз, когда ты идешь в лес, ты идешь убивать.
— Но я иду убивать с целью пропитания…
— Неважно… Смерть — это часть жизни. Для Гунака настал его час, а ты был лишь орудием. — мне хотелось убедить себя в том, что Фафау был во всем прав, но все же меня не покидало ощущение грусти, сквозь радость.
Мы шли обратно молча. Тишина в ушах была наполнена гулом после рева и тяжёлым дыханием Фафау, стиснув зубы, опирался на моё плечо здоровой рукой. В этой же руке он сжимал сосуд с нектаром, как трофей. Несколько драгоценных литров, добытых нами, теперь казались лишь мелкой подробностью на фоне того, что мы оставили в пещере.