Хёд всегда приходит в Идалир сам, по собственной воле. И когда это случается, Улль чувствует себя счастливейшим счастливцем во всех девяти мирах.
Он всегда осторожен и чуток. Хёд не уверен в себе и в мире, пуглив, словно дикий зверь, и всегда будто ждёт удар в спину. Насмешки и порицания — слепой уродец, которого следовало придушить как только он покинул лоно своей великой матери — вот как к нему относится большинство.
Улль, на самом деле, за это готов был каждому из них свернуть в своём гневе шею.
Он всегда осторожен и аккуратен. Боится спугнуть или сделать больно. Хёд добр, очень добр, не уступая в своей доброте своему идеальному близнецу, и раним. В степени большей, чем позволено мужу, что, впрочем, не позволяет ему растерять всё благородство собственного духа. Он просто ещё слишком молод и во многом неопытен, ведь никому, кроме Бальдра, никогда не было до него дела.
По крайней мере до тех пор, пока норны не связали его нить с нитью Улля.
Ему нет дела до чужого недостатка, который Улль и недостатком не считает. Он смотрит на Хёда перед собой и просто широко улыбается, чувствуя, как вечные морозные льды в его груди тают.
Они становятся добрыми друзьями, и Улль клянётся всегда защищать своего друга от врагов. Он учит его, слепого, стрелять из лука даже более метко, чем подчас стреляют живые. Учит его на слух различать ходу разных животных. Он всегда рядом и никогда не оставляет в беде, и благодарность растёт в груди Хёда.
Она удобряется странным теплом и необходимостью, и Хёд сам тянется к Уллю, пожалуй, даже сильнее чем к брату, что всегда был рядом и никогда не предавал.
Они становятся добрыми друзьями и разом с тем сами не замечают, как дружба медленно перерастает в чувство, что сильнее и крепче.
Улль понимает это первым. Но он как и всегда терпеливо ждёт, не смея спешить и не желая напугать. Но когда Хёд тянется к нему первым, не может сдержать улыбку.
Он ловит сухой смазанный поцелуй в уголок своих губ. Хёд выглядит смущённым и неуверенным собственным порывом, но Улль мягко берёт его лицо в свои руки и вглядывается прямо в подёрнутые дымкой слепые глаза. Проводит огрубевшими пальцами по чужим худым щекам и наклоняется к губам, целуя их.
Поцелуй получается медленный и размеренный. Хёд робеет на мгновение, но не отталкивает. Хватается за запястья Улля, словно утопающий за доски, и отвечает вдруг с напором, которого едва ли можно было от него ждать. Улль усмехается сквозь поцелуй, но не отстраняется, принимая чужую инициативу и развивая её.
Поцелуй становится жарче и интимней. Хёд подаётся телом вперёд, прижимаясь к Уллю. От него веет жаром и силой, что всегда скрываются где-то глубоко внутри его души. Скользит руками по сильным плечам друга, что примеряет на себя роль любовника, и обвивает его шею, зарываясь пальцами в топорщащиеся русые волосы на макушке.
Улль прижимает Хёда к себе за талию, второй рукой обнимая его за спину. Их поцелуи начинают играть разными оттенками, колеблясь от игривого противостояния до настоящей борьбы. Языки сплетаются друг с другом в неистовстве, до крови ранятся о клыки партнёра. Губы сминают губы, зубы слегка прикусывают их, отчего они припухают. Воздуха в лёгких становится слишком мало, и весь он вокруг них будто накаляется и дрожит напряжением.
Улль отстраняется и смотрит в лицо Хёда затуманенным взглядом. Сейчас он мало чем отличается от своего слепого возлюбленного, и это странным образом раззадоривает ещё сильнее. Он вновь приникает в жадном поцелуе к чужим губам, и Хёд горячо выдыхает в них.
Он прижимается ближе — тело к телу и нетерпеливо притирается — грудью к груди. Тяжёлые зимние одежды, однако, не дают им возможности насладиться близостью друг с другом, отчего они оба торопливо спешат избавить друг друга от них.
Целуются жадно — больше, глубже, сильнее. Напиться друг другом, утоляя неутолимую жажду. У тел их нет опоры, отчего они вынуждено отступают назад (вернее отступает Улль, в то время как Хёд очень уверенно теснит его), теряя по дороге одежду. И когда Улль упирается широкой спиной в шершавую кору дерева, оба они остаются лишь в исподних штанах.
Холод не страшен им, ведь он — их стихия. Он льдами заковывает их одинокие души, и им нечего страшиться его. Более того, сейчас он сам отступает от них, пока любовники, обретшие друг друга, сгорают в страсти и плавятся в прикосновениях друг друга.
Сильные грубые ладони Улля скользят по бледной коже чужих боков, опускаясь к бёдрам и крепко хватаясь за них. Хёд же упирается своими ладонями в твёрдый живот лучника, приникая грудью к чужой груди. Они продолжают целоваться, делая совсем короткие передышки, чтобы глотнуть воздуха, и поцелуи их перемежевываются с шумным горячим дыханием от каждого нового прикосновения кожи к коже.
Хёд притирается к Уллю, почти вдавливая его спину в дерево. Затвердевшие соски трутся о соски чужие, и это лишь малая часть тех ощущений, что жаждут они оба, но Хёд странным образом колеблется, не решаясь перешагнуть за эту грань.
Тогда за него это делает Улль.
Он подаётся вперёд бёдрами, собственной плотью, горячей и возбуждённой, чувствуя чужой жар и желание. Скользит членом по члену, крепче сжимая пальцами чужие бёдра, и ловит шумный выдох сквозь поцелуй.
Улль толкается медленно, но резко, выбивая из груди возлюбленного друга тяжёлое дыхание. Хёд двигается в ответ, не желая отставать, и ладони его соскальзывают с напряжённого пресса к бокам. Их тела сплетаются друг с другом — кожа к коже, и члены их трутся, будто желают стать одним целым, единым и неразделимым организмом.
Поцелуи становятся короткими, но оттого лишь приобретают интимную чувственность. В промежутках между ними же они обжигают друг друга горячим дыханием и тихими стонами, что ласкают их слух.
Возбуждение и желание повышают градус вокруг них. Жар, кажется, исходит от них осязаемыми волнами — пусть кто-нибудь скажет теперь, что они — холодные и бесчувственные исполины. Он накаляет воздух, отчего становится нечем дышать, и Улль вновь делает шаг вперёд.
Хёд, предсказуемо, всецело доверяет ему.
Широкая грубая ладонь плавно скользит под завязки исподних штанов, приспуская их. Обхватывает твёрдую горячую влажную плоть, медленно проводя шершавыми подушечками снизу-вверх от самого основания до крупной головки. Хёд снова выдыхает шумно, и хватка на боках Улля становится сильнее, когда ас-лучник обхватывает член в кулак и делает широкое движение рукой.
Его собственные штаны с лёгкостью цепляются за кору и съезжают вниз, обнажая пах. Хёд толкается вперёд, проезжая головкой по члену любовника, и тот, пользуясь близостью, обхватывает и его своей рукой.
Они близки — плоть к плоти, жар к жару. Быть ещё ближе невозможно, и они снова целуются, целуются, целуются. Пытаются утолить друг другом жажду, запечатывают друг в друге своё жаркое — одно на двоих — дыхание и стоны, будто они — величайшая тайна мироздания. Рука Улля двигается издевательски медленно и ритмично, и они двигаются ей в такт своими телами — бёдрами, грудью, свободными руками. Улль прижимает за талию Хёда к себе — ближе, ещё ближе — в то время как Хёд до синяков сжимает чужие плечи.
Конец тягуч и медленен. Растекается по венам кровью-кипятком, сжигающей изнутри, испепеляющей. Болью облегчения и обжигающим семенем, пачкающим их животы так, что никто не разберёт, где чьё.
Они дышат тяжело, полной грудью, и дыхание их по-прежнему одно на двоих. Улль с молчаливой любовью смотрит в слепые глаза Хёда и ловит его немного неуверенную робкую улыбку. Приподнимает слегка пальцами его подбородок и целует глубоко и медленно, вкладывая в этот поцелуй все свои чувства.
Они становятся возлюбленными, связанными прочными нитями, и Улль клянётся всегда и несмотря ни на что быть рядом.
========== Вопрос 25 ==========
Комментарий к Вопрос 25
«Ответьте на вопрос, который сами хотели бы задать своему персонажу»
«Кто для тебя самый близкий в семье?»