Слушай, Пресвятая Дева Мария, я теперь, как ты; мне уже не требуется контроль, он все сделает, он будет делать это, пока не убьет меня. Не сможет, не станет меня убивать, мы оба слишком для этого эгоисты. Так много способов заходить все дальше и дальше, вся жизнь впереди. Толстые рубцы и приглушенные крики – в первый раз. Мы вместе всего девять недель, и ушли далеко вперед от приглушенных криков. Есть бесчисленное множество вещей, которые способны сделать люди, их не обязательно убивать. Первая струйка крови – остальным несть числа. И на всякий случай: если все-таки убьешь меня, то тебе придется искать другую, а где еще найдется такая, как я?
В ту ночь его простыня была испачкана струйкой крови. Он коснулся ее пальцем, попробовал на язык и размазал последние капли по моему рту, наблюдая, как запекается кровь на моих губах, и перебирая мокрые от пота волосы у меня на лбу. «Тебе это и правда необходимо, – сказал он. – Ты одержима этим так же, как я. Иногда посреди дня я возбуждаюсь и долго не могу успокоиться, представляя, как далеко мы можем зайти». Он медленно сколупнул большим пальцем запекшуюся на моей губе корочку. «А иногда мне страшно… – Он засмеялся. – Слушай, там после ужина остался пирог. Давай доедим его и пойдем спать, ты становишься невыносимой с утра, если не выспишься».
Утром после завтрака я чистила зубы и начала плакать. Он позвал: «Ты готова? – и потом: – Пойдем, милая, уже без двадцати». Несколько минут спустя он зашел в ванную, поставил кейс на унитаз, забрал у меня щетку и, вытирая слезы с моих щек, сказал: «У тебя на 9:30 назначена встреча, ты забыла?» и «Что, черт возьми, такое?» Он поцеловал меня в обе щеки, надел сумку мне на плечо, поднял свой кейс и взял меня за руку. Он закрывал дверь ключом, а я плакала, мы шли к метро, и я плакала, и он произнес: «У тебя есть с собой солнечные очки?» Он достал их сам из кармана моей сумки и нацепил их мне на нос, не справившись с одной из дужек, потому что никак не мог отыскать мое правое ухо.
Я все еще плакала, когда мы выходили из вагона. Мы преодолели первую половину ступенек – я плакала, преодолели вторую – я плакала. За несколько метров до турникета он вскинул руки, схватил меня и резко повернул к переходу на другую половину платформы, и снова вниз по ступенькам, в метро, потом вверх на лифте и в гостиную. Он почти толкнул меня на диван и закричал: «Ты можешь сказать?» и «Что, к чертям, происходит?»
Я не знала, что происходит. Знала только, что не могу перестать плакать. В шесть часов я по-прежнему плакала, и он отвез меня в больницу; мне дали успокоительное, и чуть позже я уже не плакала. На следующий день начался курс лечения, который длился несколько месяцев.
Я больше никогда его не видела.
Когда моя кожа приобрела свой обычный цвет, я переспала с другим мужчиной и обнаружила, неловко раскинув руки по кровати, что забыла, как с ними обращаться. Я снова отвечаю за свои поступки, я снова взрослая, и днем, и ночью. Возникла только неисправность в механизме ощущений: прошли годы, и иногда я задаюсь вопросом – поднимется ли когда-нибудь температура моего тела выше отметки «чуть теплый»?
Послесловие
В 1975 году мне было двенадцать, и моя мама пережила роман, который она описывает в «Девяти с половиной неделях». Я и не подозревала, что с ней происходит. У нас дома все было, как обычно: она втайне вела двойную жизнь.
Тем летом я уехала на каникулы к бабушке. Когда я вернулась в Нью-Йорк, мама, казалось, была в полном порядке. Она каждый день ходила на работу, в выходные встречалась с друзьями; ничего необычного. Примерно полторы недели спустя она внезапно начала плакать, и рыдания продолжались весь следующий день. Я позвонила двум ее подругам с работы, и они приехали к нам. Вместе мы отвезли ее в больницу. Нам сказали, что у нее серьезный нервный срыв и ей требуется помощь специалистов. Двумя годами раньше она перенесла тяжелую депрессию после случившихся друг за другом гибели сына, матери и отца. Друзья и родные решили, что неожиданный нервный срыв опять как-то связан с трагедиями, произошедшими в семье. Мама никому не открыла настоящей причины. Когда выяснилось, что ей придется на некоторое время остаться в больнице, моя семья решила, что мне лучше поехать пожить к бабушке. Два месяца спустя мама поправилась и снова вышла на работу – она была редактором журнала. Жизнь продолжалась, как прежде, и она никогда не заговаривала о том, что произошло на самом деле.