А вот что они не игнорировали, так это щетки-чесалки для котиков: их, из-за того, что я положил «оригинальную» щетку «не в тот мешок», у меня теперь было целых двенадцать штук. И Быщ и Бых очень неплохо и шерсть, и крапивную кудель вычесывали (а когда думали, что я не вижу, и себя ими расчесывали, чуть не повизгивая от удовольствия). А еще они почти каждый день расчесывали Таффи и Тимку – и вот это они явно «в корыстных интересах» делали: шерсти в котиков пока что было, конечно, немного – но они всю ее аккуратно собирали и прятали в пакет. Я вообще-то был в курсе, что кошачью шерсть спрясть не получится, она «слишком гладкая и скользкая» и нитки просто расползутся почти сразу – но это если ее саму по себе прясть, а вот если с той же крапивой или с мамонтиной… я так девчонкам и сказал. Именно девчонкам: я прикинул, что им должно быть что-то в районе лет тринадцати-четырнадцати. Правда, я где-то когда-то то ли читал, то ли слышал, что неандертальцы развивались медленнее кроманьонцев (то есть росли медленнее) потому что у них мозг был больше… а может, меня «эти» так «прочувствовали», что я теперь и в неандертальцах разбираться больше стал. Но не суть, я им просто объяснил (и даже не примере показал), как себя ведет «кошачья пряжа», и они вроде меня поняли.
Но крапива в окрестностях уже закончилась, а люди теперь почти никуда уже по улице не ходили. То есть не по улице, конечно, а из дому редко выходили, разве что мяса добыть, причем не охотой, а из «кладовки» очередной кусок выкопать. Ну и в гости друг к другу тоже, конечно, ходили, причем по многу раз в день. Но ко мне в гости ходили только Бых и Быщ, Хых и иногда Гух: их котики вроде как терпели (а к девчонкам вообще хорошо относились, раз позволяли им себя вычесывать), а когда (случайно) кто-то другой в дверь совался, они хором орать начинали. А котики для всего этого племени было почти на уровне «священных животных», и даже не потому, что они считались «моей семьей», а потому что это были «звери, которые носят людям еду».
Но все же всех людей котики воспринимали именно как людей, на улице они ко всем неандертальцам относились… в общем-то положительно и, если были голодными, мявом у любого могли попросить, чтобы их покормили. Да и я ко всем им стал относиться все же именно как к людям. То ли я уже привык, то ли подсознательно перестал их воспринимать как «не совсем людей», но мне некоторые даже стали и внешне симпатичными казаться. Хотя, если уж так вдуматься, та же Инна Чурикова в «Морозке» от неандертальца в фас вообще не отличалась, конкретно от Хых не отличалась. Да и в профиль только отсутствие действительно больших надбровных дуг делали ее все же «сапиенсом». Правда, фигура – все же нынешние мои соседи были заметно пошире и мышцы у них были явно посильнее, как у бодибилдеров каких. Да еще у женщин с сиськами как-то не сложилось: даже у Гух, у которой было минимум четверо детей, они не выпирали, а я немало в своей жизни парней встречал, у которых данное украшение еще и побольше было.
А вот погода меня нынешняя не очень радовала: зимой несколько дней даже солнца на небе видно не было. Снег, правда, редко шел, к середине февраля выпало хорошо если сантиметров пятнадцать. Но температура держалась почти все время ровная: ночью опускалась примерно до двадцати пяти (чаще до двадцати двух: я один телефон для таких измерений не пожалел), днем четко на пять градусов поднималась – и всё, никакого разнообразия. И речка вся замерзла – правда, оказалось, что это даже иногда очень хорошо. Хорошо, потому что (я уж не знаю, каким местом соседи это почувствовали) под лед в реке провалился здоровенный… я даже не знаю, зубр или бизон. Вся толпа мгновенно снялась и побежала этого зверя их речки добывать. Добыли, и даже как-то сумели тушу до дома дотащить – хотя все и промерзли как цуцики. Ну да ничего, печку я растопил и даже устроил им что-то вроде русской бани. И всем это очень понравилось, мне даже им специально объяснять пришлось, что даже на то, чтобы ее хотя бы раз в неделю устраивать, у нас дров не хватит. Народ расстроился, а Гхы, немного подумав (всего-то дней пять подумав) вызвал меня в сени (я так пространство между сараюшками назвал, там все же не так холодно, как на улице было, но все же небольшой минус) и сказал: