Но кое-что, вероятно, человеческая цивилизация сохранила с тех самых неандертальских времен: это было острое, непреодолимое желание оставить свой след в истории. Когда я как-то сходил к нашему «угольному карьеру», то увидел на обрыве здоровенную надпись «здесь был Пух», а снизу было в высохшей глине процарапано (гораздо более кривыми буквами) «и Хых». Вот Хых я точно писать не учил – но желание «оставить след» способно, очевидно, на многое людей подвигнуть…
Первый пуск «кирпичной печи» я произвел в самом конце июня, и печь я выстроил согласно воспоминаниям о прочитанной где-то «болгарской» технологии обжига: в длинной канаве высохшие кирпичи выложил вперемешку с углем, все сверху закрыл сначала травой, а потом глиной тщательно обмазал, оставив с одного конца канавы небольшое отверстие для дыма, а с другой – норку для поступления воздуха. И печка эта у меня горела (и остывала) больше двух недель, а когда я ее «распечатал», то смог только горестный выдох из себя извлечь: все «стандартные» кирпичи растрескались. Вообще все, а вот «тонкие» почти все нормально обожглись и остались в большинстве своем целыми. Причину этого я не понял, но меня поселила догадка насчет того, что не просто так древние римляне делали не кирпичи, а плинфы: похоже, что кирпич – не такой уж и простой предмет, каким кажется.
А то, что у меня куча труда пошла насмарку – это не осень и страшно: за опыт нужно платить. Так что я еще хорошо отделался: все же я понял, какие кирпичи делать все же смогу – а уж то, что черепица у меня почти вся идеально обожглась, было вообще прекрасно. По крайней мере крыщу я теперь точно смогу поставить «пожаробезопасную». Точно смогу: я увидел, как соплеменники толстые деревья все же срубают. Да, с трудом, своими каменными то ли ножами, то ли рубилами (для меня это слово звучало именно как «нож» все-таки), но дерево они все же валили, отрубали от него бревнышко требуемой длины – ну а все остальное я уже и сам мог сделать. То есть сильным товарищам подробно рассказать, куда и как это бревно нужно взгромоздить…
Бревна товарищи неандертальцы громоздили на крыше моего нового дома: они его специально выстроили… не для меня все же с женами, а для котиков. Уж не знаю, почему они так о котиках заботились – но им действительно все племя поклонялось буквально. Может, из-за того, что когда малыши мои возиться начинали и готовились плакать, тут же к ним или Таффи подбегала, или Тимка – и младенцы, кода к ним зверушки прижимались, сразу успокаивались. А может, потому что кошки своим удивительным чутьем отличали простых теток от беременных и последним старались всегда какой-то гостинец принести. Ну, мышь там задушенную или птичку какую. Я-то точно знал, что «звериное чутье» объяснялось тем, что беременные просто чаще дома сидели и на охоту не бегали, а подарки… Коты – звери очень умные, они и мне-то свинохомяков таскали в обмен на «нормальное» мясо в усиленной дозе – а тетки их ожидания никогда не обманывали.
А вот мои ожидания Тимка обмануть сумел: когда уже в начале августа Таффи снова принесла котят и у тех даже глазки открыться успели, он откуда-то приволок подруге еще одного котенка. Мелкого, слепого и чуть живого от голода. Чем меня страшно удивил, но удивило он меня еще больше, когда я вслух поинтересовался:
– Интересно, откуда ты его приволок?
А Тимка медленно пошел к двери, оглядываясь и проверяя, иду ли я за ним – и минут через двадцать привел меня на опушку леса, где в каком-то тайном логове, спрятанным в очень колючих кустах, я увидел еще двух котят, таких же слепых. То есть я видел их больше, но живыми оставались только двое – а неподалеку я нашел и разодранную кошку. Ну, котят я все же забрал и отнес к Таффи – а кошка их всех приняла. Котята были «обычными», то есть серыми и полосатыми… хотя все же не очень обычными, мне они показались более, что ли, пушистыми, чем дворовые кошки. Но вроде бы кошки видят не очень хорошо, зато нюх у них великолепный – а котята пахли котятами и, наверное, молоком кошачьим. Или все же кошачьим голодом, в любом случае моя кошка посчитала их родными и уже через неделю прозревшие котята радостно ползали по устроенному для них гнезду.