Дмитрий Волков, стоявший у двери, уже надел тулуп. Его обветренное лицо, с грубым шрамом над бровью, было неподвижным, а тёмные глаза, цепкие и внимательные, скользнули по группе, оценивая их готовность. Он молчал, но его присутствие, тяжёлое и властное, подгоняло всех без слов. Когда Аня, натягивая валенки, пробормотала: «Ну и дыра этот Ивдель», он лишь хмыкнул, его голос, хриплый и низкий, прозвучал коротко:
— Дыра или нет, двигайтесь. Тайга не Ивдель, там ныть некогда.
Виктор, уже стоявший у стола, начал раздавать рюкзаки. Его руки, узловатые и сильные, двигались быстро, а луч фонарика «жучок», лежащего рядом, выхватывал детали: брезентовые чехлы, лыжные крепления, блеск топора. Он посмотрел на группу, его серые глаза, блестящие в утреннем свете, были полны решимости.
— Последний день, товарищи, — сказал он, его голос, твёрдый и тёплый, звучал как призыв.
— Сегодня ещё цивилизация, а завтра — только мы и тайга. Соберитесь.
За окном серое небо медленно светлело, но солнце, если оно и было, пряталось за тучами, оставляя Ивдель в холодной дымке. Морозные узоры на стёклах искрились, пар от дыхания клубился в воздухе, а улица, видимая сквозь окно, казалась застывшей картиной: сугробы, заборы, редкие фигуры прохожих, растворяющиеся в серости. Изба скрипела, печка догорала, а группа, просыпаясь, чувствовала, как этот день, последний перед уходом в тайгу, становится гранью между привычным миром и неизвестностью, что ждала их впереди.
Утро в избе гудело деловитой суетой, словно улей, разбуженный первым солнцем. Морозный воздух, просочившийся сквозь щели бревенчатых стен, кусал кожу, а пар от дыхания клубился в тусклом свете, где багровые отблески угасающей печи смешивались с серым утренним сиянием, льющимся из окон. Морозные узоры на стёклах искрились, но за ними Ивдель оставался холодным и равнодушным: заснеженная улица, сугробы, наметённые за ночь, и тяжёлое небо, что нависало, как свинцовая плита, скрывая солнце. Запах сырого дерева, квашеной капусты и остывшего дыма пропитал всё, но группа, собранная и нетерпеливая, уже не замечала его, поглощённая сборами. Топчаны, ещё недавно заваленные спящими телами, теперь пустовали, а половицы скрипели под торопливыми шагами, рюкзаки громоздились у стены, как маленькие горы, а ремни и верёвки затягивались с резкими щелчками.
Виктор Морозов стоял у стола, его высокая фигура, чуть сгорбленная под низким потолком, излучала спокойную властность. Его обветренное лицо, изрезанное морщинами, было сосредоточенным, а серые глаза, цепкие и внимательные, следили за каждым движением товарищей. Седые волосы, выбившиеся из-под шапки, блестели в утреннем свете, а руки, узловатые и сильные, проверяли лыжные крепления, лежащие перед ним. Он кашлянул, и его голос, низкий и твёрдый, разрезал шум:
— Лыжи взяли? Термосы полные? Ничего не забыли?
Аня Петрова, зашнуровывая валенки, фыркнула, её рыжие кудри, растрепавшиеся, подпрыгивали при каждом движении. Её веснушчатое лицо, раскрасневшееся от холода, выражало смесь нетерпения и раздражения, а зелёные глаза искрились лёгкой насмешкой. Она затянула ремень рюкзака и бросила, её голос, звонкий, но чуть хриплый, прозвучал громче обычного:
— Да всё взяла, Виктор Николаевич! Только бы этот грузовик не опоздал, а то замёрзнем, как сосульки.
— Не каркай, Петрова, — прогудел Сергей Белов, запихивая спальный мешок в рюкзак. Его широкие плечи, обтянутые свитером с катышками, напряглись, а красное, обветренное лицо, с густыми бровями, выражало деловитую сосредоточенность. Он выдохнул облако пара и добавил, потирая шею:
— И термос мой не тронь, а то знаю я тебя.
Лена Белякова, стоя у печи, аккуратно укладывала «Таёжные зори» в рюкзак. Её тонкое лицо, бледное и задумчивое, казалось почти прозрачным в утреннем свете, а серые глаза, большие и глубокие, скользили по комнате, словно искали что-то, что она могла забыть. Её пальцы, длинные и холодные, дрожали, затягивая ремень, и она тихо сказала, её голос, мягкий и чуть дрожащий, был едва слышен:
— Документы проверили? Без них нас дальше не пустят.
— Проверил, — отозвался Николай Тихонов, стоявший у стола. Его бледное лицо, сосредоточенное и чуть хмурое, было скрыто за стёклами очков, которые он протирал краем шарфа. Его тонкие пальцы двигались быстро, проверяя карту, сложенную в брезентовую папку, и он добавил, его голос, тихий, но твёрдый, звучал деловито: